Федор Метлицкий – Замещение. Повесть (страница 3)

И заговорил о славянской душе.

– Я поездил по западному миру, знаю. Там люди меркантильны, эгоистичны. В наших нет, конечно, той духовности, отличающей нас от всех, что декларировалась в старое время. Что стоит только уничтожение храмов и расстрелы священников – при равнодушии большинства. Но это кажется, что Америка впереди, с ее часто лицемерной религиозностью.

– Почему? – удивился Агент.

Тот задумался.

– Мы просто органично не подходим друг другу. Нам не ужиться с западным миром, он механистичен и функционален, с латинской апелляцией к праву, норме, закону, без веры в человека, где не очень уютно импровизации. Там не поплачешься в жилетку, а лишь предложат пойти к психологу. Но это не то. Вы бы женились на нелюбимой? Может быть. Но никогда бы не полюбили.

– Бывает и так, – сказал Агент, – стерпится – слюбится, когда узнаешь друг друга близко. Приспособившиеся пары бывают неразлучны.

– Всякое сравнение хромает.

Близнецов упрямо продолжал:

– Но у них есть свобода слова. Это дорого стоит.

– Да, свобода слова несовместима с цензурой. Кстати, у нас нет цензуры. Правда, в условиях мобилизации становятся запретными те гуманистические воззрения, которые были в мирное время. У нас законы, как и у других стран: то, что вредно для государства, тем более для детей, запрещено.

Агент действительно не заметил официальной цензуры. Ее заменяла общественность. Как он узнал, Госкомнадзор ежемесячно получал сотни писем о незаконных действиях граждан, что негодующая интеллигенция называла доносами.

– И никто не контролирует?

– Как никто? Общественность.

– То есть, авторитетные граждане, – зло пояснил Близнецов. – Чиновник, врач, учитель, полицейский пристав. Но как они могут подходить со своим профессиональным инструментом, например, к художественному произведению, которое создается по другим законам? Как они могут инспектировать операцию хирурга? Что они понимают?

Политолог снова остановился.

– Без цензуры нельзя. Пушкин писал о нашей цензуре: «Всякое христианское государство должно иметь цензуру. Разве речь и рукопись не подлежат закону? Каждое правительство вправе не позволять проповедовать на площадях все, что кому в голову взбредет».

– Молодой человек Пушкин мог сказать это по конкретному случаю. Чтобы, например, не закрыли его журнал «Современник».

– «Наше все» был многогранен.

Он оглянулся и предложил пройтись. Близнецов колебался: нужно ли с таким разговаривать.

Но Агент пошел за ним, и он тоже. Какие у того могут быть еще аргументы?

– Ваша романтика эгоистична, – говорил ироничный. – Она губит все, что вне своего круга. С одной стороны любовь и близость узкого кружка, а с другой – изничтожение покушающихся на него.

И процитировал:

Уходит жизнь в распахи дач от ругани погрязших в Дело, из выживания задач в природы вольность без предела. И то, что любит, что всегда открыто любящею гранью – навстречу близкому отдать спешит свое, и топчет странно чужое, не свое, ничто. Оно раздавлено в обиде, но правым себя видит то, что любит, лишь любимых видя.

Близнецова стихами не проняло.

– А ваша коллективная злободневность – одна из частностей, одна тысячная человеческого существования! Но сиюминутная актуальность придает этой тысячной первостепенное значение.

– Политика всегда сиюминутна, ею все интересуются, но уходит эпоха – и все, с нею уходят и политики. Искусство тоже не вечно. Но в этой сиюминутной реальности мы живем и действуем. После – нам будет все равно, другие будут портить жизнь.

– Я говорю о взгляде на мир! – закричал Близнецов. – Не передергивайте.

– Нужно вам, наконец, твердо стать на ноги, – поморщился ироничный.

– Мы верим в то, что наступят иные времена, – размахивал руками Близнецов, – и ваша разрушительная сила испарится, как нависшая над нами тяжелая туча.

Ироничный отшатнулся от его жеста.

– Ваши иные времена – иллюзия! Есть суровая реальность. Продолжается разворот от глобализации, взаимного доверия – к большей регионализации. Разрушены мировые связи, правовой порядок в бизнесе, бегут от долгов. Сейчас главное – выживание людей, пропитание, медицина и отвлечение от тяжелых забот. Отпала система, когда тянули с государства и ни за что не отвечали. Отпали, как старая кора, те пройдохи, кто кормился вокруг этих насущных проблем, впихивая сомнительное. Вспомните, как из телевизора сыпались услуги, лишь только включали, – реклама таблеток, дающих бессмертие, сомнительных советов по улучшению здоровья: «Вы не поверите! Только что открыт способ быстрого удаления грибка!». А в искусстве развлечений каждый сопляк мнил себя гением.

Он взгрустнул.

– Я тоже оттуда. Тогда была совсем другая жизнь. Все устоялось, но работало не очень хорошо. Та эпоха закончилась бесповоротно. Обнулилась, и в этом смысле стала идеальной. Ты можешь создавать что-то совершенно новое. Все это оказывается хорошо. А вы до конца не понимаете этого. Та часть нашей жизни была неплодотворна. В ней не было творческого порыва. Это водевиль, иногда кровавый. А теперь наступила эпоха, скорее, величественной драмы.

Агент видел страну, похожую и совсем не похожую на свою. Они живут только в слепом настоящем времени, подстраивая под себя прошлое!

Но ему чем-то понравился ироничный политолог.

***

Новые друзья казались ему привычными, похожими на людей в его мире, но только попавшими в дурное общество и потому нелепыми. Они ничего не могли дать, кроме неприятия сложившейся системы.

Он сделался приятелем того иронично-дружелюбного политолога, что спорил в День единения. Тот жил около парка, бегал, делал зарядку и гулял там по выходным, а дом Близнецова, где жил Агент, был рядом, и они часто встречались.

Политолог излучал незнакомую ему мрачноватую энергию стоика, что завораживало.

– Вы хотите изменить мир, – говорил он, приседая с вытянутыми руками. – Да, естественная борьба за лучшее – это предопределено природой всему живому. Но идеального мира не будет.

Агент колебался.

– У вас ощущается надрыв психических сил из-за ненормальной жизни. Постоянные тряски и тревога за будущее – изнашивают организм. И может дойти до полной усталости.

– Вы видите другой путь?

Тот перешел на спортивный шаг. Агент тоже ускорился.

– По-настоящему заряд бодрости может давать только творческое состояние, приносящее радость.

Он не мог высказать то, что политолог не способен понять внутри своего мира. Они перешли на обычный шаг, и вскоре присели на скамейку.

– Хотите, чтобы все бросили работать и творили?

Агент не знал, что ответить. Тот все равно не поймет, что есть мир, где нет труда ради выживания.

5

Несмотря на предложение Близнецова поработать в его Движении, Агент должен был влезть «во все дырки» этого странного общества. Хотел побольше узнать о здешней жизни, наполненной защитной энергией. Зачем? Он пугался, что может выдать свою тайну.

Политолог Кизяков, новый приятель, помог ему – устроил на работу, клерком в министерстве, в самое гнездо власти. Агенту было стыдно из-за незаслуженного внимания и полученного даром места. Он панически боялся халявы, как здесь ее называют, – жить за чужой счет.

Дома перед командировкой его снабдили банковской картой и деньгами страны назначения, для этого откопали старинный станок для печатания бумажных денежных знаков – таких давно не выпускали, там наступила технология блокчейна, и достаточно было ткнуть пальцем в гаджет, чтобы решить проблему. Ему, не мудрствуя, выдали также паспорт с русским именем «Иван Иванов», и диплом об образовании, хотя идентификационные документы за ненужностью отменены в его мире. Как и границы государств, и даже заборы.

Кадровик министерства долго вглядывался в документы, что-то показалось странным. Маленький коллектив чиновников отдела, одетых в вицмундиры, встретил его благожелательно. Люди такие же общительные, полные доброжелательности, как и в его стране. Они нормальные, предпочитают работать добросовестно каждый на своем месте, невзирая на то, что творится вокруг.

Умственная работа – белых воротничков – показалась ему хоть и нервной, но не обязательной для хода жизни страны, не то, что полезная работа тружеников, упертых в крестьянское поле или железяки в городе – та, что правильно воспевалась как самое достойное на земле.