Федор Метлицкий – Ген родины (патриоты и релоканты) (страница 2)

- Растешь, как трава! Не видишь, что мир возвращается к средневековой тирании.

Макс не знал, как отбрить его. У того внутри полыхал мрачный огонь, который он называл политико-идеологическим. На дух не выносил восточную варварскую несвободу, и предпочитал свободу либерального Запада.

Вася Пахомов тоже был убежденным, только в противоположном. Убеждения его покоились на твердой крестьянской уверенности в правоте русского отзывчивого характера и уклада, он не выносил скрытое лицемерие Запада, привыкшего извлекать выгоду чужими руками.

- Перебежчик, - добродушно отчитывал он Гришу. – Как ты можешь, сын русского интеллигента, так говорить!

Григорий снисходительно смотрел на невозмутимо несущего патриотический вздор самоуверенного Василия Ивановича, зная, что его не переубедить.

У Макса же не было острой неприязни ни к кому. Слушал наскоки приятелей друг на друга удивленно, по-детски открыв «варежку». Его интересовали сами люди, независимо от их убеждений. То есть, характеры людей, корни их взглядов, за которыми стоит история мест, где они вырастали. И, конечно, любил приятелей, как семью, считал друзьями независимо от политических взглядов.

Гриша упрекал его:

- Значит, тебя не заботит свободное будущее родины? Как был совком, так и остался.

Макса задевало презрение этого убежденного быка.

- Меня не привлекают политические перепалки, всегда грозящие кровью. Этим занимались во все эпохи истории, и оттого в мире не прекращаются войны. По-вашему получается, люди такие же хищники, как животные, только развившие сознание, чтобы отбирать и оберегать свое. Алчность поколений погубит человечество. Дело не в драках убеждений, а в воспитании терпимых людей.

Тот молчал, не желая слушать. Макс смиренно добавлял:

- Твое негодование неприложимо к миру. На сердитых воду возят.

Максу было любопытно, откуда у того такая ненависть. Ведь они дружили. Оба увлекались классиками литературы, росли на диссидентах и либеральной литературе. Когда он прозевал то перепутье, с которого они разошлись в разные стороны?

Он же, всеядный, открывающий «варежку» с удивлением: как такое может быть? – очень хотел разгадать корни таких разногласий. Был расположен к обоим приятелям, а те спорили друг с другом, до такой черты, что отказывались общаться. Да и Максу доставалось от них за телячью всеядность.

Откуда берутся вроде бы выросшие в одной среде люди с разной, до крутого отторжения, степенью упертости? От воспитания в семье, убеждающей своим поведением не верить никому? От столкновений с жестокостью в мире? От личного опыта и обучения? От степени внушаемости?

Макса не удовлетворял тезис советских времен: все недостатки - от пережитков капитализма. Он где-то читал, что разные убеждения не зависят от воспитания, это заложено в различии генов. Так, упертые «козероги» отличаются от счастливцев праздных - «близнецов». Но такое ненаучное объяснение не удовлетворяло. Дело в богатстве и бедности? В генах разных народов? Уровне семейной и социальной жизни, образования, в провинциальной непривычке думать, родовой наследственности от предков разных уровней воспитания?

А может быть, непримиримость убеждений зависит от характеров? Активная идеологически особь, как правило, политична. Особенно загорается от обнаружения явной несправедливости по отношению к народу, бросается в бой за его свободу.

Созерцатели же, такие как он сам, относятся к людям чисто по-человечески: любят людей или досадуют на их эгоизм независимо от идеологических пристрастий. Это как у Макса Волошина, кого он стал забывать после отъезда из Крыма. Но, видимо, с того времени запало:

И там и здесь между рядами

Звучит один и тот же глас:

«Кто не за нас – тот против нас.

Нет безразличных: правда с нами».

А я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других.

***

В Нью-Йорке, куда Макс был командирован в качестве сотрудника русской Миссии, он сразу попал в улюлюканье толп демонстрантов, окруживших Миссию. Казалось, он воспринял новые идеи дружбы с Западом, но неприятно задело ощущение презрительного превосходства высшей расы перед дикарями.

Здесь он неожиданно встретил Гришу. Тот был там на международном симпозиуме писателей.

Гриша возмущался:

- Где ты видел превосходство? Вон, они ходят по Седьмой авеню, такие же забитые работой, как наши.

Макс не мог отделаться от своего ощущения:

- У них в крови – снисходительность к нам.

- Мы очень похожи – Запад и Восток, - брезгливо отвечал Гриша. - Демократия хочет установить свою глобальную идею свободы, во всех уголках мира. И мягкий тоталитаризм – то же самое: коммунизм, свободное бесклассовое общество с общественной собственностью на ресурсы и коллективное управление. И мы ввергаемся в грандиозную битву из-за разных называний одного и того же.

Во время демонстрации против русских они ехали в машине, и у Макса возникло безумное желание опасно проехать вдоль шеренги протестующих. Он крикнул:

- Командовать парадом буду я!

С детства его могли вовлечь в любое рискованное предприятие, как будто невольно тянуло во что-то гибельное, чтобы испытать его до конца.

Когда они миновали толпу, Григорий вытер пот со лба.

3

Это было во время обострения отношений между Западом и Востоком, до такой степени, что у всех было чувство близкой катастрофы.

Однако это не было заметно ни на улицах, ни в квартирах. Казалось, жили безмятежно, перед надвигающимся апокалипсисом, когда естественно растущую жизнь на яркой от солнца земле неожиданно пришлепнет что-то невообразимое, и даже не успеешь подумать, что это.

В офисе общественной организации «Родина всех» сидели за общим столом друзья Макса, разделенные непонятной тупой стеной взаимных несогласий. Как всегда, пили халявную водку – из образцов для экспертизы.

Вальяжный Григорий очищал воображаемые крошки с брюк.

- Что вам застилает глаза? – раздраженно упрекал он друзей. – Ведь, это очевидно – янычарская суть Востока!

Макс смягчал:

- У каждого государства своя история. История и жестокости, и щедрости души. Нужно учитывать и уважать чужую идентичность. Мультикультурализм.

Василий Иванович обстоятельно рассуждал:

- Запад до сих пор, как его предки, лощеные колонизаторы в пробковых шлемах с тросточками, смотрит на Восток свысока. Всегда хотят быть первыми, не терпят поражений. И уверены в победе, в их передовые технологии. Вот, нападут они и – всей планете крышка! Вместе с ее культурным разнообразием.

Макс по обыкновению примирял:

- Так их воспитала среда. Перед силой покоряются, и сила возомнила себя хозяином. Но изменится среда, и все будет иначе. Историей правит не мораль, а пластичность, приспосабливание. Неверно: «Сегодня право силы, а завтра – сила прав». Это лишь мечта – сила прав, вера в прогресс.

Василий Иванович удовлетворенно подхватил:

- Спесь жаждущих поражения нас – не собьет ничто, как бы ни преображалась история.

Гриша вспыхивал:

- Не верите в гуманизацию других цивилизаций? Совковая пропаганда! Отвыкли вы здесь смотреть в глаза фактам. На буржуев смотрим свысока.

Не мог понять, как добродушный парень Вася, умеющий все делать руками, которого любил, так обмельчал.

В нем было только сожаление, что так упрямы два народа. Он враждебно повысил голос:

- История вся кипит негодованием. Справедливость восторжествует!

Макс завел свое:

- Нет, она полна чуда, испускающего лучи радости и счастья жить, обнимая всех! Поэт Максимилиан Волошин любил всех, и красных, и белых. Вот, письмо Волошина родственнику. Он вытащил из стола дневник и процитировал запись:

«…развёртывающаяся историческая трагедия меня глубоко захватывает. Я, относясь ко всем партиям с глубоким снисхождением, как и к отдельным видам коллективного безумия, ни к одной из них не питаю враждебности: человек мне важнее его убеждений. Поэтому единственная форма активной деятельности, которую я себе позволял, — это мешать людям расстреливать друг друга».

Григорий заржал.

- Твой тезка, который жил в Коктебеле, ходил без штанов, носил хитон и венок на голове?

- Он был поэтом!

Макс, как его тезка, будучи осажденным в Крыму то белыми, то красными, не мог принять ничью сторону, и терзаясь, сострадал тем и другим, по-человечески жалея неразумных братьев.

4