Федор Метлицкий – Ген родины (патриоты и релоканты) (страница 1)
Федор Метлицкий
Ген родины (патриоты и релоканты)
Глава
1
Макс Горюнов был не героем – обычным человеком. Человеком массы. О котором или ничего, или только положительное, как на похоронах. Или его обожествление в качестве «народа» - безымянных несметных толп, с их героическими жертвами.
В детстве он жил в Крыму, поражающем туристов изломанным горизонтом - высокими горами, переходящими в пологие. Ниже чаша субтропического рая, пахнущего морем, хвоей вечнозеленых деревьев и цветами, внизу серебристый покой южного моря со сброшенной невдалеке скалой. И солнце, удивительные легенды, южные фрукты и овощи, беззаботность. А ночью южный город – словно тысячи светлячков в кромешной тьме, и жарко даже ночью. Здешний дачник и тезка, поэт Максимилиан Волошин задыхался от огромности этого чуда:
Маленький Макс (не поэт) бегал по улицам, мимо древних башен, поднимался на горы. В этой волшебной раковине мира его всегда сопровождала собачка. У обоих отсутствовал страх и голод, купались в ласке и заботе семьи. Внутренне состояние Макса не отличалось от готовности любимой собаки броситься на помощь, отзываясь лаской на взгляд на нее. Зачем она живет? Какой в ней смысл? Просто в том, что она живет и радуется. И заставляет умиляться других.
В школе он не был старательным учеником, потому что все схватывал на лету, писал стихи (отзвук оставленного рая). В него вошли привычные в то время догмы поведения, за неимением иных. Спокойно рос за догмами, как за кривым забором. Строчки стихов, выходящие из-под его пера, почему-то вызывали отвращение, как ходячие истины.
В веках устоялись понятия о воспитании и наказании. Сводится все к тому, чтобы ребенка поместить в самую середину рая, приучить к сплошной отзывчивости и добру, не способному обернуться злом, чтобы ужаснуться, будучи выброшенным в реальность. Временно запереть в клетку школы, отъединив от взрослых забот, чтобы не поранить. И воспитывать на героических примерах войн прошлого. Странно, те времена давно прошли, но их надо хранить. Традиции – главное. Конечно, что-то остается, чтобы свято хранить его в настоящем. А если традиции мешают ясно увидеть новое?
Молодому человеку, окончившему школу, трудно определить свое призвание, ибо редко кто определяется с младых ногтей. Но его определило чтение классики.
Он оставил семью и уехал в столицу, поступил в университет, на факультет журналистики, где подружился с Васей Пахомовым, из Татарстана, привлекавшим внутренней крестьянской силой.
Там, в молодежной тусовке, они познакомились с Гришей Нелюбиным, студентом Литературного института, который брал их на встречи с «шестидесятниками».
Макс редко вспоминал о родине – даже чувство праздника надоедает. Песня про Зурбаган ушла в сокровищницу памяти.
Он не видел смертей (жил в продолжительный период мира после Великой отечественной). Бегал на какие-то встречи с писателями, на любовные свидания и т. п.
Казалось, где-то далеко, во мгле истории, постоянно бушуют эмоции, непримиримость и убийства в войнах. Если посмотреть сверху, с вечно спокойной вершины мира, ясно видно, насколько слепо бушующее море человечества.
Но состоянием Макса было ожидание чего-то. Где-то за отрогами таятся будущие оценки подлинно переживаемого, а здесь мелькали в голове нахватанные знания – из литературы, ежедневного общения с людьми и телевизором. Хотелось чего-то подлинного.
Макс, казалось, нашел его после встречи с изумившей его девушкой Катей из интеллигентной семьи – волнующей чем-то совершенно иным, чем известные ему мужские чувства. И случайное рождение дочки, чего он не ожидал.
С помощью связей ее семьи он пошел служить в министерство. И там сослуживцы жили, как в теплице, за кривым забором догм, с готовыми взглядами на мир, позволяющими безмятежно существовать в гармонии с устоявшимися «правилами». Совершенно пригодными к тенденциям времени, но не к попыткам изменить ее в сторону опасного лучшего.
И осталась проза жизни: скучные, но необходимые обязанности, ответственность и долг, писание деловых документов, исполнение приказов и постановлений. Это не относилось к категории личных чувств – любви, близости или простому расположению.
Первая книга Макса, выдававшая его личные переживания, напечатанная издательством за его счет, вызвала недоумение жены, она замкнулась. Видимо, он задел ее чувства, постыдно обнажился, еще не умея увидеть личное со стороны – это была еще не литература. В любовных сценах персонаж был списан с личных интимных сцен с женой.
С тех пор Катя терпеть не могла его писания, принципиально не читала. Тираж первой книги остался лежать на верхних полках его библиотеки. И он не мог ей простить того, что она не выносила даже упоминания о его последующих книгах, начисто лишенных личного. Тем более его брали только в «Самиздате», и дальше он не мог пробиться.
Макс витал где-то в космосе, внутри своего безграничного сознания (если закрыть глаза), или в широком мире, представляемом сотнями книг на книжных полках в его кабинете-спальне.
Иногда его посещал страх, что он уже не в своей эпохе. Раздражала попса на экране телевизора, пропагандистские новости, казенные фразы чиновников. Страх, что ты уже не в теме, тебя вытесняют? И уже посещали мысли: зачем вдохновляться чем-то и идти к цели, которая длиннее жизни? Портить себе жизнь сожалением о несбывшемся?
Но возраст означает не отставание, а опору. Разве обычная будничная жизнь человека не насыщена всей полнотой бытия, новизной еще незнакомого, что наполняет радостью открытия? Ощущением щечки ребенка, дружеским общением взрослых, может быть, и капризных, но притерпевшихся друг к другу. И так всю долгую разнообразную жизнь, и жалко умирать.
Зачем человеку бессмертие? Тем более оно не предусмотрено природой. Для счастья достаточно отпущенного земного пути. Еще бы с миллионом баксов и шикарной жизнью.
Но чего же не хватает? Почему-то привычно возникает классический философский вопрос: как прожить свой короткий путь не зазря, то есть не впустую истощив силы? Но что значит «не зря»? Чем должен быть наполнен этот отрезок?
Откуда в человеке берется этот страх – прожить бездарно, без вдохновенья и любви? И что такое насыщенная жизнь? Все равно умрешь, и тебя не будет.
Может быть, это стремление посвятить себя героической борьбе – в гуще гибридных войн, отдавая силы родине, пока не убьют? Но это лишь часть полноты.
А что такое вся удовлетворяющая полнота?
Может быть, это та полнота человеческого счастья, которую способна дать наша конечная жизнь. И только устав от нее, исчерпав силы, можно заканчивать.
Полна ли жизнь человека творческого – с любовью, дружбой и целью дольше жизни? В странном утешении от возбуждающего душу озарения, единственно нужного слова, равного вечности, внезапно найденного и вставленного на свое место.
Из начала этого поиска, из серого «без вдохновенья, без любви» затыка, - внезапно открывается синяя бездна бытия единственно нужного слова. Открывается все, о чем тоскует человек, - неизмеримый светлый простор, ассоциирующийся с любовью.
У творческого, как и у обычного человека часто душа внезапно раскрывается, озаряя то, что таилось в глубине сознания. Тайна воздействия искусства на человека – в этой общности творца и воспринимающего.
Но творческий человек более одинок, испытывает муки творчества, зависть к более талантливым, к их большим гонорарам, что уматывает его нервы к концу жизни.
Обычного же человека преследует бытовая нервотрепка, но он живет, а не замыкается в себе.
2
…А сейчас, в начале следующего века, время оживилось. Макс Горюнов создал общественную организацию «Родина всех» с целью способствовать нравственному совершенствованию бизнеса.
Его приятели вошли в состав членов Совета. Но они постоянно ссорились, расходились по политическим мотивам. Даже его жена Катя, эмоциональная как все женщины, не признавала «объективный» подход мужа к событиям, за что он ласково называл ее «хабалкой».
Приятели часто встречались в офисе Макса, пили халявную водку из присылаемых заказчиками образцов.
Друг молодости Гриша Нелюбин, начинающий писатель, с которым они в энтузиазме бросались в литературные встречи с «шестидесятниками», замечал всеядную восторженность Макса и сурово отчитывал: