Федор Колобков – Футболка с Микки Маусом (страница 4)

– Спасибо, Лиз, – глаз Вани дергался: что-то не менялось никогда. – Ценю.

– Нет, серьёзно, нормально выглядишь. Что случилось?

– Почему все спрашивают, что случилось? Человек подстригся. Это нормально.

– Не нормально, – Лиза скрестила руки. – Ты полгода ходил с этим гнездом на голове и говорил, что это «образ». Что-то случилось.

Ваня хотел ответить что-нибудь остроумное, но не придумал. Вместо этого он просто потрепал Лизу по макушке – чего раньше, в шестнадцать, он никогда бы не сделал. Тогда они с сестрой были в состоянии перманентной холодной войны, как и положено подросткам с разницей в четыре года.

Лиза удивлённо на него посмотрела, но ничего не сказала.

Они поужинали вместе. Картошка всё-таки немного подгорела, но это было неважно. Ваня ел и слушал, как мама рассказывает про коллегу, которая «снова устроила цирк на catch-up», как Лиза жалуется на учительницу музыки, которая «вообще не понимает современных песен», – и всё это было таким обычным, таким нормальным, таким невыносимо домашним, что ему хотелось остановить время. Что, учитывая его ситуацию, звучало как плохая шутка.

После ужина Ваня помог маме убрать посуду – ещё один жест, от которого она едва не уронила тарелку, – и ушёл в свою комнату.

Комната была маленькой. Кровать, стол, стул, шкаф – и всё впритык, как в купе поезда. На стене висел плакат рок-группы, которую Ваня давно перестал слушать. На полке стояли учебники, сложенные неровной стопкой, и фигурка Человека-паука, которую он выиграл в автомате в торговом центре лет в тринадцать.

Ваня упал на кровать, уставился в потолок. Потолок был белый, с маленькой трещиной в углу – он помнил эту трещину. Она появилась, когда соседи сверху затопили их ванную. Потолок потом починили, а в его комнате почему-то нет. «Это же маленькая, Вань, не страшно», – сказала мама тогда. Трещина с тех пор стала чем-то вроде старого знакомого.

Он лежал и смотрел на неё, и мысли текли медленно, тяжело, как загустевший мёд.

Утром он проснулся в прошлом. Пережил школьный день. Подстригся. Поужинал с семьёй. Всё это было реальным – невозможно, абсурдно, но реальным. Он чувствовал, как мышцы ноют от долгого сидения за партой, как кожу на шее слегка стягивает после стрижки, как в животе тяжело лежит мамина картошка. Это не сон. Не бред. Он здесь.

Ваня достал телефон.

Старый телефон. Не тот, который был в его прошлой-будущей жизни – тонкий, быстрый, с хорошей камерой, – а этот: потрёпанный, с царапиной через весь экран и трещиной в углу, закрытой плёнкой. Как же он забыл, какими медленными были телефоны в 2020-м. Хотя, возможно, они не были медленными тогда. Это он стал нетерпеливым потом.

Он разблокировал экран.

Привычным движением открыл мессенджер, и палец завис над экраном.

В самом верху списка диалогов, закреплённая, с маленькой иконкой булавки, была она.

Аня.

Ваня сглотнул.

В прошлой жизни – в той, где ему был двадцать один – её диалог давно утонул где-то внизу. Последнее сообщение – кажется, «ок» или «спасибо» – было отправлено полтора года назад. Он даже не помнил, по какому поводу. Что-то бытовое, незначительное.

А здесь, в 2020-м, она была закреплена. Прямо наверху. Потому что шестнадцатилетний Ваня, этот дурак с длинными волосами и котлетой в столовой, ещё считал этот диалог важным.

Ваня нажал на её имя.

Переписка открылась, и он начал листать вверх.

Время замерло. Экран светился в полутёмной комнате, и Ваня читал – сообщение за сообщением, строку за строкой – как будто перебирал старые фотографии из коробки на антресолях. Каждое сообщение вызывало что-то: не острую боль, не радость – а то самое щемящее чувство, когда вспоминаешь то, что было хорошим, но уже не вернёшь.

Их первый разговор начался с математики. Буквально месяц назад, октябрь. Ваня, как обычно, ничего не записал на уроке и к вечеру понял, что завтра будет контрольная, к которой он не готов совершенно. Нужна была домашка – хоть какая-то. Он пролистал список одноклассников и написал Ане.

Почему ей? Он потом много раз задавал себе этот вопрос. Были ребята, с которыми он общался ближе. Были девчонки, которые точно бы дали списать без лишних вопросов. Но он написал ей.

«Привет, можешь скинуть дз по матеше?»

Она ответила через минуту. Скинула фотографию тетради – аккуратный, ровный почерк – и добавила: «Только там в третьем номере я не уверена, может быть другой ответ.»

Любой нормальный человек написал бы «спасибо» и закрыл чат. Ваня тоже написал «спасибо». А потом почему-то добавил: «А ты сама поняла эту тему?»

И Аня ответила. Не «да» и не «нет» – а развёрнуто, с объяснением, где она запуталась и где разобралась. Ваня спросил ещё что-то. Она ответила. Потом он пошутил – неуклюже, по-школьному, – и она прислала смайлик.

Потом они перешли на другую тему. Потом на третью.

В ту ночь они переписывались до шести утра. Что говорить, контрольную была писать тяжело.

Ваня помнил это ощущение. Когда лежишь в темноте, уткнувшись в светящийся экран, и каждое новое сообщение от неё – как маленький электрический разряд. Когда видишь «печатает…» и сердце непроизвольно ускоряется. Когда не хочешь засыпать, потому что сон означает конец разговора.

Это длилось неделями.

Они говорили обо всём. О школе, о музыке, о фильмах. О родителях, которые «не понимают». О мечтах – больших, наивных, тех, которые озвучиваешь только в ночных переписках, потому что при свете дня они кажутся глупыми. Ваня рассказывал ей то, что не рассказывал пацанам, – и это не казалось слабостью. С ней это казалось нормальным.

А потом был её день рождения. Декабрь.

Ваня не был щедрым человеком. Точнее – он был, но не для людей, которых знал два месяца.

Но за неделю до Аниного дня рождения он поехал в торговый центр. Бродил по магазинам часа два, перебирая варианты. Чашка? Банально. Книга? Он не знал, что она читает. Цветы? Они завянут.

Зачем вообще он здесь бродит?

Он нашёл футболку с Микки Маусом – белую, с большим принтом. Аня как-то мимоходом упомянула, что в детстве обожала диснеевские мультики. Мимоходом. В одном из тех ночных разговоров, которые вроде бы ни о чём. Ваня запомнил.

Футболка стоила полторы тысячи рублей. Для шестнадцатилетнего школьника, живущего на карманные деньги, – сумма серьёзная. Ваня стоял у кассы, держал футболку.

Он заплатил.

На следующий день он подарил ей футболку возле ее дома. Она развернула, увидела Микки Мауса и засмеялась – тем смехом, который нельзя подделать. Настоящим, звонким, с запрокинутой головой.

– Ты запомнил, – сказала она. – Я же один раз сказала.

– У меня хорошая память, – ответил Ваня, и в тот момент он говорил правду.

Это был, пожалуй, один из лучших моментов его школьной жизни. Не потому что произошло что-то грандиозное – а потому что он сделал что-то для другого человека и этот другой человек улыбнулся. Так просто. Так сложно.

Потом всё начало меняться.

Ваня листал переписку дальше и видел, как расстояние между сообщениями росло. Сначала незаметно – час без ответа, потом два, потом день. Ответы стали короче: «ага», «ок», «хах». Аня пропадала, не объясняя. Появлялась – как ни в чём не бывало.

Ваня помнил, как это ощущалось тогда. Как маленькие уколы. Он писал – она не отвечала. Он видел, что она онлайн, – и не отвечала. Он ждал – она появлялась через два дня с коротким «сорри, не видела».

Каждый такой эпизод откладывался где-то внутри: не как обида, а как вывод. Медленно, по кирпичику, он выстраивал стену. Она не виновата. Просто так устроено. Просто он – не тот человек, ради которого она будет отвечать вовремя.

Он всегда знал, что они не будут вместе. Не потому что она плохая – нет. А потому что она была из тех девушек, рядом с которыми Ваня чувствовал себя… недостаточным. Слишком простым. Слишком обычным. Она была сложной, непредсказуемой, и ему казалось, что «потянуть» её – значит пройти марафон без тренировки: вроде бы теоретически возможно, но на практике упадёшь на первом километре. Это оправдание всегда успокаивало его.

В начале января десятого класса их переписка фактически умерла. Не было ссоры, не было прощания – просто последнее «ок» и тишина. Спичка, которая бурно зажглась, а затем также быстро потухла.

Через полгода Ваня начал встречаться с другой девушкой. У Ани тоже появился парень.

Ваня узнал об этом из соцсетей, увидев совместную фотографию. Он помнил, как посмотрел на неё секунд пять, потом закрыл приложение и пошёл делать уроки. Ничего не дрогнуло. К тому моменту стена была уже достаточно высокой.

В одиннадцатом классе они почти не разговаривали. Иногда – «привет» в коридоре. Иногда – вопрос по учёбе. Формальные, вежливые сообщения двух людей, которые когда-то разговаривали до утра, а теперь не могли найти ни одной темы для беседы.

После школы – разные университеты. Два мира, которые окончательно перестали пересекаться. До того вечера у бара, когда Ваня увидел её на другой стороне дороги.

Ваня закрыл переписку. Экран погас, и комната погрузилась в темноту. Он лежал неподвижно, телефон на груди, и слушал, как за стеной Лиза включила какой-то сериал, а на кухне мама звенела чашками.

Аня. Она была жива. Здесь, в 2020-м. Та самая Аня, которую он видел мёртвой на мокром декабрьском асфальте. Та самая, которая не успела отойти от машины. Та самая, чьё тело он видел последним – прежде чем увидеть чёрный джип перед собственным лицом.