Федор Достоевский – «И в остроге молись Богу…» Классическая и современная проза о тюрьме и вере (страница 57)
– Ты еще французов с лягушками вспомни…
– Не хочешь – не ешь… Через час баланду привезут, я тебе свою пайку отдам…
– Супец что надо будет…
– И охота тебе мудохаться, перья дергать, кишки скоблить…
Он не различал, кому из сокамерников принадлежали голоса. Казалось, что все эти голоса вовсе одинаковые, будто один человек сам с собою, пусть в разных тонах и с разной интонацией, разговаривает. Правда, потом в этой одноголосице зазвучали и особняком обозначились слова:
– Хорош тут в охотников играть! Тоже мне – добытчики! Кровищей все кругом уделаете, она потом вонять будет, а в хате и без того дышать нечем!
По характерной хрипотце и повелительным ноткам ясно было, что говорил Вован Грек.
«Наверное, надо было ему все-таки про гадов рассказать, может, еще не поздно поделиться…» – совсем неспешно прокрутилось в голове. Прокрутилось неспешно, но потом сразу скукожилось и уступило место совсем другим быстрым и резким мыслям:
«Не было никаких гадов! Ни гусеницы, ни жабы, ни этого, что из веточек-палочек собран! Не было! Почудилось! Может быть, ранее выпитая водка аукнулась. Может быть, глюк нарисовался, потому что воздух в хате спертый. Может быть, тот самый Абсурд, что здесь во всем и везде, повлиял. А гадов не было! Потому как быть просто не могло…»
Он посмотрел в сторону окна. Голубь, по-прежнему воркуя, топтался на кирпичном узком подоконнике, все еще надеясь получить какое-нибудь угощение.
Была возможность полностью рассмотреть птицу: голубь как голубь, не самый красивый, но и не дворовый неряшливый заморыш. Пестрый, больше серый, с надутой грудью с переливами, с внимательными, чуть ли не насмешливыми глазами.
«Голубь-то – настоящий, а гадов – не было!» Ему показалось, что он даже не подумал, а произнес это вслух. Возможно, так и было, но никто в камере этой фразы не услышал.
Потом…
Потом он, кажется, успокоился. Кажется, задремал, свернувшись так, как диктовала продавленная и провисшая сетка шконаря.
Все, что происходило и звучало в хате, он слышал. Правда, в приглушенном, сглаженном, совершенно безвредном виде. Такие звуки не раздражали, не беспокоили. Еще немного – и они могли бы стать полноценной частью тишины.
Кажется, он собирался уснуть. Сон обещал быть щедрым на добрые вольные сновидения. Только… не сложилось.
Сквозь дремоту, круша только наметившийся хрупкий контур грядущего сна, прорвались звуки. Уже другие: резкие и грубые. Сначала залязгали ключи в замке, затем громыхнула дверь, потом ухнула не менее металлическая команда:
– Освободить помещение!
После короткой беззвучной, но все равно отдающей металлом паузы – новый окрик:
– Всем выйти в коридор!
Шмон!
Еще не оторвав тела от койки, он посмотрел в сторону происхождения звуков. От того, что увидел, ни страха, ни удивления не появилось. Разве что досада образовалась, потому в первых трех маячащих на пороге камеры фигурах угадывались недавние, показавшиеся наваждением, гости. Угадывались, несмотря на внешнее, вроде как человеческое обличье, берцы, камуфляж и прочие мусорские атрибуты.
Все верно.
У первого – вертлявое, будто без позвонков тело, глаза навыкате, будто на ниточках к голове прикрепленные, на той же голове волосы ежиком, показалось, даже трехцветные с зеленой проседью.
У второго – кожа бугристая, словно сплошь из бородавок составленная, глаз не углядеть, а ноздри ходуном ходят, и внутри у них что-то влажное и лиловое с хриплым свистом колышется.
У третьего лица не различить, будто и нет вовсе, зато тело приметное – сухое, тощее, с руками и ногами на манер шарниров, к нему пристроеных, ни дать ни взять пучок хвороста в прикиде форменном.
Отсюда и досада:
– Выходит, все-таки были!!!
Получается, вернулись!
Тут же и вывод мощный, густой и темный, жесткий, как приговор:
– Значит, Абсурд здесь главный!
Рядом что-то и посветлей, но слабое и рябенькое, совсем неуверенное, даже для ответа не обязательное:
– А голубь? Голубь-то был?
Голубь, возможно, и был, только что это меняет?
От этого разве что та самая досада только гуще становится.