Федор Березин – Создатель черного корабля (страница 34)

Так вот, на каком-то этапе грибочков и бананов становилось уже маловато. А одновременно с этим в картографически сходный с бубликом залив периодически заплывают целые горы полезнейшего для организма белка. Заплывают, чтобы тут, в бурлении сталкивающихся прибоев, предаться любовным играм для порождения следующего поколения белковых гор. Наверное, вначале те, кто стоял, открывши рот, на берегу, умели только облизываться, представляя себе большущий вертел с покрасневшей от угольев тушей. Потом…

Вероятно, как и в любом обществе, там были мечтатели с изобретательской жилкой. Ну и, конечно, буйные, рисковые натуры. И когда-то кто-то из них решился и соблазнил других.

А может, просто выдался неурожайный в смысле грибочков-бананчиков цикл. Голод – достаточно сильный аргумент для прогрессоров. Грех его не использовать.

2

Перископ

Вначале, как водится, подводный крейсер отследил эфир на предмет близкой активности в радиодиапазоне. Поскольку все оказалось чисто, вверх пошел перископ обзора неба. Это была старая, но доселе не утраченная привычка подводного флота. Стат Косакри не застал, да и не мог застать по возрасту эру авиационного бума, однако читал воспоминания и стенограммы рапортов давно ушедших на покой подводников. То были тяжелые времена: смерть могла явиться с не отслеживаемого из глубины измерения, а скорость ее движения в прозрачной голубизне весьма часто обгоняла черепаховую медлительность лодок на порядок. Понятно, стенограммы и воспоминания сохранились только от тех, кому повезло. Те же, кого атаковала рыскающая в небе удачливая смерть, не оставили ничего. Только скупые записи во все еще секретных штабных книгах. Мол, такого-то числа, такого-то цикла потерян контакт с субмариной с таким-то названием и такого-то типа; поскольку в назначенное время и с учетом возможностей ресурса лодка на пирсе не появилась, она считается пропавшей без вести. Одновременно с этим к папке присовокуплен косвенно относящийся к делу документ о том, что в указанной акватории в такое-то время другая лодка-охотник с таким-то названием, приписанная к такому-то флоту, пометила на планшете серию из нескольких глубинных взрывов, а также звуки, сопоставимые со схлопыванием внешнего и внутреннего корпуса субмарины.

И тем не менее обзор неба не являлся окончательным атавизмом. Опасность с воздуха не исчезла насовсем и сейчас. Где-нибудь поблизости мог находиться патрульный дирижабль брашей или того хуже – морской боевой уничтожитель – МБУ. Ведь с тех пор как атмосфера очистилась от реактивной авиации, медлительные аппараты легче воздуха стали чувствовать себя в ней гораздо вольготнее. Теперь им не нужно было опасаться, что откуда-то из-за горизонта может быстренько вырулить совсем маленький, но смертельный для их неповоротливых тел истребитель. И тогда вполне получилось и дальше наращивать размеры и количество подвешенного под толстопузым брюхом оружия. Например, во вполне даже не секретном, а всего лишь «для служебного пользования» справочнике офицера-подводника значилось, что тот же МБУ, кроме подвесной буксируемой гидроакустической станции, буев-пеленгаторов, глубинных бомб, торпед и мин, иногда снабжается ныряющей атомной миной. Дорогое удовольствие, пусть даже мощью всего-то десять-пятнадцать килотонн, но ведь эйрарбакская ядерная подлодка стоит гораздо больше, не правда ли?

Так что если бы сейчас над головой капитана Стата оказался дирижабль, его экипаж сомневался бы только до момента идентификации всплывающей субмарины. После того как она дважды, а может, по сегодняшним республиканским наставлениям, и один раз проигнорировала бы серию запросных радиоимпульсов, отосланных вниз за время порядка двух-трех микросекунд, боевой уничтожитель полегчал бы на солидную массу. Ибо в войне исчисляется даже не цена подводного крейсера, а то, какой ущерб он способен нанести при максимальном эффекте использования напиханного в чрево оружия. Урон, могущий быть нанесен Брашпутиде снабженным термоядерными торпедами «Кенгуру», вполне перевешивал локальный экологический биоцид от атаки по океану Бесконечности пятнадцатью килотоннами тринитротолуола. И, значит, небо осматривалось в перископ не зря.

Вообще-то за время обзора воздушной полусферы думать и анализировать не получалось. Первичный осмотр занимал полторы секунды. Если бы Стату Косакри рассказали об этом когда-то в молодые годы, еще до поступления в академию, он бы ни за что не поверил. Оказывается, глаз работает просто-таки со скоростью мысли или даже быстрее. Однако такие фокусы получаются не у всех, и уж точно ни у кого не выйдете первого раза. Всему надо учиться. Стат Косакри знавал когда-то одного парня – Сиба Гекили. С аналитикой и памятью все у того было совершенно в норме, и вполне по этим параметрам он мог оказаться командиром корабля. Но вот по быстроте реакции в поиске он никогда не укладывался в норматив. Ну а если укладывался, то пропускал на имитаторе цели. Один из военных преподавателей, ценивший математические способности Сиба, очень сетовал по поводу его незачетов; жалел Сиба, ибо теперь дорога его военного счастья должна была проходить только по канцелярско-штабным должностям – не светило ему никогда попасть на боевую лодку в качестве капитана. И еще поговаривали, что здесь что-то связанное с генетикой: легкие последствия радиоактивных осадков Второй Атомной. Ибо как раз с математикой и прочими умствованиями у большинства людей в основном и возникают проблемы, но уж никак не с выработанными природой способностями к зрительному анализу. Человек являлся охотником задолго до возникновения цивилизации. Но Сибу Гекили крайне не повезло.

Естественно, ведающему теперь самую суть мировых проблем и всю их надуманность, Стату Косакри было теперь все ясно и с Сибом, и с прочими подобными случаями. Это все составляло множество генерируемых подсознанием мелочей, придающих несуществующему миру видимость жизни. Однако, как командир «Кенгуру», он продолжал честно выполнять указанную загодя роль. К вопросу осмотра окрестностей он относился максимально серьезно. Еще секунда и две десятых потребовались на беглый обзор водного горизонта. Итого первичное исследование заняло менее трех секунд. Теперь, поскольку непосредственной опасности для лодки не обнаружилось, никто не пикировал сверху и ни один корабль не собирался таранить «Кенгуру-ныряльщика» непосредственно сейчас, можно было приступать к более серьезному осмотру акватории. Доселе торчащая из воды не более чем на полметра мачта перископа поползла вверх.

Вокруг расстилался не потревоженный человеческими изделиями океанский простор. Сейчас, имея под рукой бутылочку крапс-виски и парочку свободных дружеских ушей, можно было бы порассуждать о том, как бы изменились открытые ветрам моря, если бы они осваивались не преимущественно военными, а исключительно гражданскими судами. Допустимо, что в таком случае жизнь кипела бы и здесь. Какой-нибудь мирный траулер мог бы неподалеку извлекать из воды сеть. Однако не при нынешнем раскладе мира. Допустим, если бы сейчас Стат Косакри заметил на морской глади таковую составляющую, то вполне мог бы скомандовать: «Малокалиберной торпедой! Пли!» Хотя нет, сейчас вряд ли. Слишком деликатную миссию он ныне выполнял. Не стоило ставить все на кон из-за какого-то траулера. Да даже из-за танкера не стоило бы тоже. Хотя откуда в нынешние закатные времена появиться танкерам? Нефть-то давным-давно отовсюду повыкачали. И тем не менее, случись такое чудо, и из-за него не стоило. Но вот если бы сейчас происходил обычный патрульный рейд, тогда… «Попрошу подойти к боевому пульту офицеров помоложе, они еще такого не видели. Внимание на экран! Две больших торпеды в готовность! Пли!»

Почему, собственно, нет? Цель у нас вполне мирная – спасение рыбных запасов океана для будущих поколений Эйрарбии, живущих на планете, очищенной от плесени республиканцев. Однако в настоящий момент никаких потенциальных целей не наблюдалось. По крайней мере, на этой дальности.

Но когда перископ поднялся еще повыше, в нем наконец обнаружилось то, что и планировалось изначально. Остров!

– Вижу землю, – спокойно довел подчиненным Стат Косакри, только мысленно подразумевая в конце предложения восклицательный знак.

3

Снаряжение

Летописей не велось. Наверное, и легенды появились позже, задним числом. Тем не менее какой-то опыт все равно передавался непосредственно. По-другому не могло быть. Некоторые ошибки промысла должны так и так иметь фатальные последствия. Например, метание «многохвостки» со стороны хвоста. Конвульсивный удар десяти тонн мяса делал из кожаной пироги мокрую тряпку. А из людей… Даже неточное, близкое хлюпанье опрокидывало лодку, и китобои оказывались в воде непосредственно возле мечущегося чудовища. В общем, это должно быть коллективным действом, иначе каждый раз опыт бы улетучивался и в новых попытках «мясоловы» снова и снова наступали бы на одни и те же грабли, до полного демографического истощения смельчаков островной популяции.

А может, вначале был случай? Какой-нибудь обезумевший от любви «планктоноед» неожиданно выбросился на скалы. Почему, собственно, нет? Людям ой как далеко до душевной чувствительности животных. Сочетание разумности китов с этой не спрятанной в культурную клетку чувствительностью загоняет их в узкую зону нестабильной психики. Там, где человека спасают из логического тупика неразделенной любви прогностические возможности разума, киту их недостает. Из-за неразличимости вариаций будущего в связи с зацикленостью в настоящем он не нащупывает выхода и бросается на берег. Тут он умирает в муках, но зато из-за той же зацикленной чувствительности на настоящем забывает любовь. Вот здесь его и разделывают на ломтики двуногие лилипуты. Ему все равно: пригвоздившая огромное тело гравитация мучает его гораздо больше, чем какие-то костяные ножички.