Фая Райт – Хищник приходит ночью (страница 10)
Гостиницы и постоялые дворы попадались редко, и путникам приходилось разбивать лагерь на берегу небольших озёр и заводей каждую ночь, есть запасы еды или варить на костре похлебку из пойманной рыбы.
– Что там ещё?! Я не желаю прибыть в столицу похожей на бродяжку! – возмутилась Астера, стукнув кулаком по подушке. Она обладала кошачьей грацией, как любила говорить нянька. Но при попытке выбраться из накренившейся кареты ловкость её подвела, и Асти, не удержавшись, рухнула обратно на сундуки, жалобно ойкнув.
– Моника, помоги мне подняться! – истеричный приказ сорвался с губ Асти, а зелёные глаза полыхнули диким пламенем в сторону служанки. Моника была старшей дочерью Мнемосины – высокая и гибкая, с длинными руками и ногами, большими карими глазами и копной вьющихся волос. Она протянула своей леди руки и помогла Асти подняться, Мнемосина же вздохнула, подхватив с пола книгу и опустив ту себе на колени.
Они преодолели уже половину пути, оставалось провести в дороге ещё одну неделю, а нервы у всех уже были на исходе.
Ильзет не ожидала, что простые люди империи настолько бедны. Неудивительно, что предпочитают оставлять сёла, идут в леса, в горы или на тракт, где промышляют разбоем.
Бонжон неохотно обмолвился за ужином, что лорд Урфин, которому и принадлежали земли правого берега Ривершеда, задолжал казне, к тому же проводил за спиной императора незаконные махинации, ставил сомнительные научные эксперименты и торговал людьми, за что был вызван в столицу и публично казнён.
– Если император Альбо и закрывал глаза на делишки Урфина, то Эклипсе такое терпеть не стал, – закончил советник, на что лорд Риларто покачал головой.
– Раньше лорды сами распоряжались своими вассалами, теперь же должны в каждом своём решении держать ответ перед короной… – лорд замолчал, не озвучив ни словом, ни жестом, ни мимикой лица своего подлинного отношения к новой политике. Отрезанные языки и демонстративно срубленные головы заставляли благородные дома меньше выражать недовольства.
– Смерть лорда не избавила его наследников от долгов, – продолжал Бонжон. – А те в свою очередь выжимают до капли из своих же крестьян, чтобы сохранить родовой замок.
Как главный Казначей империи, он не испытывал к должникам жалости, а Ильзет подумала:
«Если бы на месте лорда Урфина оказался Риларто, его бы тоже не обошла страшная участь?»
Корона не давала бессрочных кредитов.
Повозку вытолкали легко, заминка в этот раз не затянулась на половину дня. Солнце стояло высоко, поливая яркими жгучими лучами, и в карете становилось душно. Плавное покачивание, топот копыт, выбивающих дорожную пыль, смех и разговоры всадников, скрип упряжей и фырканье лошадей навевали томительное обреченное ожидание.
– Я уже сама воняю, как лошадь, – Асти ёрзала, пытаясь оторвать от шеи прилипший ворот походного платья. – Моника, оботри меня полотенцем и побрызгай духами, найди их в сундуке, я не выдержу этой вони.
Мнемосина дремала, прислонившись головой к окошку. Ильзет же, скользя безучастным взглядом по пейзажу за окном, вновь подумала о Гэри, и сердце зашлось, пробитое штырём горечи.
Надо было вырваться, начхать на приличия, рвануть к нему, сбивая ноги, чтобы убедиться, увидеть в последний раз, попрощаться. Пусть и благородной леди не стоило так убиваться по слуге, рыдать над его телом, изливаясь болью. Оплакивать ушедшее детство и сотню радостных, светлых воспоминаний. Её просто оторвали, вырвали из привычной почвы с корнем, отрубили все связующие нити.
А, быть может, оно и к лучшему? Гэри оставался той единственной каплей, что связывала Ильзет с Холлфаиром, заставляла оборачиваться назад, трепетать в мучениях власти ностальгии, глотать горькую вязкую слюну, задыхаться от спазмов жалости к себе. Теперь некуда оглядываться, незачем возвращаться, оставалось лишь смотреть вперёд.
«Надеюсь, Бени меня простит…»
Но невыраженная печаль рвалась наружу, таранила разум, поливала раскалённым маслом сухие веки и сжатые до ломоты в челюстях губы. Ильзет не могла дождаться заката, когда сможет остаться одна и выплакать всё своё горе, накопленное в душе и отравляющее неотвратимостью перемен.
Небесная ладья бога света уже ползла к горизонту, утопая в чарующе кровавых и вечно неутомимых водах реки, когда повозка, наконец, остановилась.
Разведчики, опередившие основной отряд, нашли хорошее место для лагеря на пологой поляне у продолговатого пруда, где росла низкая и мягкая трава, а неподалёку находилась берёзовая роща, в которой солдаты уже набрали дров для костра.
Палатки и шатры раскинулись полукругом у огня, штандарты и знамёна трепетали под порывами ветра, влажный воздух был пропитан запахом дыма и жареного мяса, от воды же тянуло свежестью, умиротворением и свободой.
Звёзды – молчаливые спутники ночи – уже мерцали в плотной сгущающейся синеве сумерек. От лагеря доносился шум, смех и песни. Но у пруда было тихо, прохладно и даже зябко.
Ильзет, улизнув из-под чуткого надзора Мнемосины, устроилась на поросшем мягким мхом выступе у самой воды. Сняла кожаные сапоги, в которых за день вспотели ноги, зарылась пальцами в вязкий ил.
Тёплое и мерное журчание волн ласкало ступни, принося долгожданный покой, но и мучая осколками памяти. Ильзет вспоминала, как они с Гэри ловили мелких рыбок в отмелях Ривершеда, и слёзы сами лились по щекам, капая с подбородка, смешиваясь с потоком, растворяясь в вечности.
Наваждение и торжество скорби оборвал плеск неподалеку за редкой порослью только набирающих зелень кустов дикой вишни. Ильзет смахнула слёзы, впервые за долгое время почувствовав себя лучше, будто рана вскрылась, позволив гною вытечь, очистилась и теперь заживёт.
За кустом мерцал факел, вставленный в рыхлую землю древком, а рядом лежали аккуратно сложенный плащ, меч, сапоги, дублет и бриджи. А чуть дальше она приметила фигуру, медленно идущую к пруду.
Кровь бросилась в лицо, расцветая мучительным жаром, но взгляд, плененный очертаниями крепкого и обнаженного мужского тела, не мог оторваться, даже утопая в стыде. Алесто прекрасен, будто воплощение бога Солнца: ровные ноги, подтянутые бёдра, узкие упругие ягодицы, жилистая спина и рассыпанные по ней золотые пряди волос.
Ильзет сглотнула, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел при виде этого мужчины. Она трепетала до кончиков ногтей, но боялась пошевелиться, лишь бы он не заметил, не ощутил её жадный взгляд, не отозвался на мысленный зов. На отчаянный призыв спасти её от одиночества, согреть в своих надёжных руках.
Она отвернулась, будто оттащила сама себя за ухо, уставилась в трепещущую, лижущую мелкие камешки на дне воду, вздохнула полной грудью. Сколько раз представляла себе Алесто, прижимающего её к простыням? Его хриплый голос… тяжелое дыхание… нежность взгляда…
В мечтах всё происходило правильно: эстетично, красиво, нежно… Без боли и стеснения, лишь возвышенное взаимными чувствами слияние тел. Ильзет не знала, каково это, но одни лишь грёзы воспламеняли её кровь до умопомрачения приятно. Иногда она даже трогала себя, касалась пальцами между ног, изучая грани допустимого. Природа и боги создали людей для удовольствий, пусть некоторые из них и запретны.
Но мысли о произошедшем в последнюю ночь в Холлфаире бросали в сугроб с замковой стены, накрывали с головой, душили и наполняли паникой. Липкие руки Калистера, присутствие Асти, ядовитое жало её слов. Вонь, перегоревшее вино, развязавшее языки, развратившее помыслы.
То, о чём Ильзет грезила с Алесто, могло быть и грязным, отвратительным, после чего хотелось отмыться, содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от омерзения.
Но потрясение придавало ей мрачной решимости.
А что, если она сейчас тоже сбросит платье с плеч, выйдет к своему рыцарю, попросит его об утешении и ласке. Кто знает, что ждёт в будущем? Если и выбирать, кому отдать невинность, то пусть это будет он… А ночь заботливо укроет от посторонних глаз, укутает чёрным покрывалом, сохранив тайну.
Между ног разлилось жгучее тепло, наполняя тяжестью живот и бёдра.
Алесто вошёл в пруд по пояс, а луна выглянула из-за облаков. Капли срывались с кончиков его волос и отросшей бороды, стекали по торсу, очерчивая поджарое тело, и было в этом нечто завораживающее, манящее настолько, что захотелось собрать струйки влаги языком.
Пальцы сами потянулись к верёвкам корсета, до боли впившегося в рёбра и талию, но замерли в нерешительности и мимолётном уколе страха быть пойманной с поличным. Сухие сучья хрустнули под чьими-то приближающимися шагами. Незнакомая широкая и размашистая поступь.
Ильзет выпрямилась, обняла свои колени, чтобы унять дрожь, сглотнула разочарование и раздражение, натянулась звенящей струной арфы и медленно обернулась на того, кто нарушил её уединение.
Вряд ли это кто-то чужой: часовые вокруг лагеря не пропустят бродягу. А если и так, то крик разом привлечёт внимание, и мечи вылетят из ножен.
Как бы ей хотелось, чтобы гвардейцы закололи того, кто шёл прямо к ней с факелом в руке. Ночь, неразбериха, девичьи крики и мольбы о помощи… кто в суматохе разглядит щуплого сына советника? Станут ли разбираться, нападал ли он на благородную леди или она зря подняла шум?
Досадная случайность: неосторожный шаг, падение в воду, захваченное безжалостной глубиной тело… Умеет ли напыщенный лорд Калистер плавать? Сама Ильзет умела плохо… но не стыдилась злых мыслей после того, что произошло.