– Понятия не имею, как они на нас вышли. Возможно, нас слили. Может, Печорин. Может, ещё кто-то. Не знаю. Но там такое было. Ты давно видел Вия? Так вот: он уже не просто чудовище. Он что-то запредельно ужасное и подчиняется только Чёрному Человеку. Он за это время как-то чересчур многих сожрал.
– Ты в гуманиста решил превратиться на старости лет? – хмыкнул Ленский.
– Нет, Володя. Поверь, то, что он творил, – перебор даже для нас.
Ленский горько рассмеялся.
– Даже для тебя, – уточнил Кирсанов. И, поднявшись с пола, кряхтя, пересел на подоконник. – Так вот, в какой-то момент, отхватив сполна, я стал слабеть и просто использовал всю оставшуюся силу, чтобы телепортироваться сюда.
– Разумное решение. Можешь выдохнуть, и давай попробуем посмотреть, что в поместье.
– Володя, там сейчас можно только по-глупому умереть. И, возможно, пустить нас на размен – это кому-то выгодно.
– Он… он не явился, чтобы напитать меня силой, – замялся Ленский. – Дьявол! Получается, он нас слил?
– Не исключаю.
– Почему сейчас? – Шутце поставил чайник, затем достал из холодильника банку нутеллы и стал жадно поглощать пасту столовой ложкой. Кирсанов какое-то время смотрел на мужчину, изумлённо изогнув бровь.
– Шоколад думать помогает, – словно оправдываясь, пояснил Ленский.
– Просто ты как-то с ним не вяжешься, – пояснил Павел Петрович.
Ленский только махнул рукой.
– Зачем Чёрному Человеку предавать нас именно сейчас? Зачем ему в принципе нас предавать? Что ты вообще о нём знаешь?
– Знаю, что он был с Варварой Петровной всегда. Знаю, что он больше других ненавидел писателей, да и вообще людей, которые хоть как-то связаны с какой-либо творческой деятельностью, не только литературной.
– А ты когда-нибудь с ним говорил на эту тему?
– Пытался. Но он отвечал, что я лучше остальных должен понимать, зачем мы делаем то, что делаем.
Интерлюдия Кирсанова
Он шёл. С трудом переставлял ноги и падал на холодную землю. Вставал. Озирался по сторонам – немощный человечек. Не было у него ничего. Только бесконечная дорога. Красивые руки были покрыты толстым слоем придорожной пыли, грязь забилась под некогда ухоженные ногти, хотя сам он уже не мог припомнить то время, когда были у него ухоженные руки. И были ли вообще?..
Он очнулся посреди дороги. Голый, босой, словно только что Господь изгнал его из рая и злая земля приняла грешника обратно. Он брёл весь день. Тело его не чувствовало голода, но ощущало усталость, а нагота смущала его, но он продолжал идти по дороге.
За перелеском показались берега небольшой речки. Возле воды сидела женщина и стирала бельё. Увидев, что из лесу к ней идёт совершенно нагой мужчина, она перекрестилась, завизжала и, подхватив бельё, бросилась прочь. По счастливой случайности убегающая обронила нижнюю рубаху.
Мужчина поднял её, надел на себя. Мокрая и холодная ткань неприятно прилипала к телу. И скиталец побежал прочь от этого места, чтобы его не поймали. Камни ранили его ступни, но он мчал без оглядки.
Он шёл несколько часов, встречал редких прохожих, которые сторонились его, смотрел на указатели, и наконец увидел один.
«Париж – две тысячи вёрст».
Путешественник знал, что ему нужно в Париж. Что там он должен найти своего отца. Отца звали Иван Сергеевич. А его самого – Павел. И это всё, что мужчина знал о себе.
За день Павел смог пройти почти пятьдесят вёрст. Когда он совсем обессилел, он сошёл с дороги в лес и устроился под раскидистым дубом. Рубаха его совсем высохла. Сжавшись в комочек, путник устроился между корней и задремал.
Проснулся Павел оттого, что его ударили носком сапога.
– Да ты, видно, каторжник беглый, – сказал солдат.
– Nein. Ich geriet in Schwierigkeiten. Ich bin ein Adliger. Aus St. Petersburg. (Нет. Я попал в беду. Я дворянин. Из Санкт-Петербурга).
Павел не мог объяснить, почему он понимает солдата, но не может вымолвить ни слова на по-русски.
Солдат поморщился.
– Ить, я твою тарабарщину не понимаю, я в академиях не обучался. Илья Викторович, что он балакает?
К мужчинам приблизился ещё один молодой солдат. Он подошёл к Павлу, небрежно схватил его за руку, рассматривая следы.
– Qu’est-ce qui vous est arrivé? (Что с вами случилось?)
– Je me suis réveillé. Je ne me souviens presque de rien, sauf que je venais de Saint-Pétersbourg et que j’allais chez mon père à Paris. J’ai été volé. Je suis mort. (Я очнулся. Почти ничего не помню, кроме того, что я из Санкт-Петербурга и ехал к отцу в Париж. Меня ограбили. Я мертвец).
Солдат цокнул.
– Vous comprenez notre discours? (Понимаешь нашу речь?)
– Oui. Mais je ne dis pas. (Да, но не говорю).
– Пойдёмте, отвезём вас в ставку, попробуем помочь.
Через час солдаты приехали в небольшой посёлок недалеко от Вильны. Илья распорядился, чтобы несчастному нашли одежду да накормили.
Затем, немного пришедшего в себя Павла повели к командиру. Беспамятный скиталец и сам не знал – почему, но в армейской среде он сразу почувствовал себя как дома. Мужчине даже подумалось отчего-то, что, если удастся задержаться здесь подольше, к нему, возможно, вернётся память. Значит, нужно, чтобы командир позволил ему остаться. Вот только как убедить его оставить подозрительного незнакомца? Наверняка первым делом он заподозрит в Павле шпиона. Сам Павел, во всяком случае, что-нибудь такое бы и подумал.
И, тем не менее, всё время до встречи с командиром Павел думал только о том, как нужно ему здесь остаться. Это был буквально вопрос жизни и смерти. Мужчина концентрировался на своём желании так отчаянно, что в какой-то момент ощутил странный жар и покалывание в ладонях, которым, впрочем, не придал особого значения. Это ощущение не покидало его на протяжении всего разговора с командиром, который, на удивление, прошёл как по маслу. Павел, казалось бы, не рассказывал ничего, кроме своей, откровенно говоря весьма подозрительной, правды: что он дворянин, офицер гвардии в отставке, и кроме этого помнит о себе лишь то, что прежде, чем лишиться памяти, следовал по личному делу в Париж. В этом месте мужчина предположил, что, видимо, в дороге его ударили по голове и ограбили – этим лучше всего объяснялась как его амнезия, так и полное отсутствие какого-либо имущества.
Делясь всем этим, Павел постоянно думал о том, что сам бы он в подобную историю ни за что не поверил, однако командира, к его удивлению и радости, всё совершенно устроило, и он разрешил скитальцу остаться на какое-то время. Объяснение произошедшему Павел нашёл намного позже.
Среди военных Павел почувствовал себя намного лучше. Он стал вспоминать, что и сам был служивым. Но только никак не мог припомнить свой полк. Что он был военным, подметили и другие солдаты: хоть на вид мужчина многим из них годился в отцы, а выправку не потерял.
На несколько дней скиталец остался в ставке военных и всё это время показывал им чудеса обращения с оружием. В фехтовании мужчине так и вовсе не было равных. И умения его развеивали любые сомнения о его происхождении.
Русскую речь он всё ещё не мог вспомнить и общался с новыми знакомыми по-немецки, по-английски и по-французски. И язык его пытался выдавить хоть простые русские слова «да» и «нет», но обжигался, словно калёным железом, каждый раз, при попытке их произнести.
Ежедневно всё больше солдат собиралось посмотреть, как Павел палкой отделывает очередного горе-вояку. Даже ставки начали делать. И раз за разом, побеждая, Павел забирал выигрыш себе.
Однажды вечером, уже после отбоя, молодые офицеры решили спросить Павла, что же за родственника он ищет. Что помнит про него. И Павел вновь упомянул про некоего Ивана, что живёт в Париже.
– Эка, сколько таких Иванов в Парижах живёт! А кто он? Дипломат? Военный? Писатель, может, какой?
На фразе про писателя Павел схватился за волосы, словно пытался выдернуть воспоминания силой. А потом неуверенно кивнул.
– Ребята, вы писателей каких нынче читаете?
– Пушкина!
– Некрасова!
– Достоевского!
– Гоголя!
Мужчины перебивали друг друга. И их речь превращалась в спор. Но среди этих фамилий Павел не слышал нужной.
– Эти все не во Франции. Может, не столь этот твой писатель в таких краях в почёте. Бунтовщик какой. Много их развелось. И все, как один, писатели.
День за днём проводил Павел в военной ставке и медленно учил русскую речь. Тяжело она давалась ему. Чужеродно. Язык не слушался. И каждое слово приносило боль. А когда пытался он книги читать, так потом его мучили кошмары. Словно видел он вымышленных героев наяву, но в мире, ему неведомом. С высокими домами из стекла и каретах без лошадей, где женщины носили срамные одежды, а мужчины смотрели в светящиеся коробочки. И видел он сюжеты этих книг и этих героев именно в таких декорациях.
Ближе к лету решил Павел, что не может он больше гостить в ставке, да надо бы двигаться дальше, на запад. Деньги, что выиграл он у солдат, сохранил, только купил себе запасные сапоги (не потратил на лошадь) да направился в Париж пешком.
Провожали его солдаты уже как родного. И обещал им мужчина писать, как только доберётся во французскую столицу и разыщет отца.
Шёл он через военные ставки, где офицеры диву давались со странного путника. Некоторые сначала относились к нему с недоверием, но потом и вовсе как брата принимали, стоило начать делиться историями, которых за время похода у мужчины собралось предостаточно, а порой и какие-то другие байки всплывали, из прошлого. В каждой ставке Павел писал в ту самую первую часть в Вильне, где весь офицерский состав ждал этих писем, как из дома. Всем было интересно: дойдёт или не дойдёт. А некоторые стали слать письма в другие ставки, которые были по дороге Павлу.
