– Ушаков, – представился инвалид.
– Воробьянинов, – сказал в ответ Киса.
– Политический?
– Наверное.
В этом, возможно, таилась какая-то искренность, потому что Ушаков постепенно начал делиться своей историей. Не за одну встречу, за несколько. Рассказывал он про войну, про ранение. Про то, как был отправлен домой, а затем жена отказалась от такого «супруга». Отправила его в «санаторий». Но там никто не занимался «обрубками» да «самоварами», а старались как можно быстрее списать таких вот людей, спивающихся, мозолящих глаза, в утиль. Сам Ушаков был не из робкого десятка, поднял бунт в «санатории» и сбежал. Да только поймали его и отправили доживать уже в эту больницу.
Воробьянинов дивился бесконечной глупости и человеческой жестокости. Он, конечно, мог не поверить искалеченному. Дескать, не могли так обращаться с героями войны. Но, с другой стороны, Киса сам оказался здесь просто потому, что не смог о себе ничего толком сказать да бесцельно, слишком подозрительно скитался по улицам города.
Разговоры с Ушаковым были небольшой отдушиной посреди всего безумия, которое творилось в медучреждении. Понижай голос, когда мимо проходят санитары. Оглядывайся, когда рядом пациенты. Соглашайся, когда говорят врачи. И никогда не поминай партию.
Время от времени Ипполит Матвеевич разговаривал и с другими обитателями лечебницы. Всё это были люди, которые понимали, что находятся в последнем приюте. И больше всего его пугало то, что они все останутся здесь навсегда. Это ощущение витало в воздухе. Словно они находились в чём-то гораздо худшем, чем тюрьма.
Обрывки историй долетали со всех корпусов. Карательная психиатрия делала своё дело. Выживали не буйные, выживали хитрые. Выживали те, кто умел врать. Те, кто закапывал свою ненависть к режиму глубоко внутрь себя и становился допустимым.
За пятнадцать лет ненависти скопилось предостаточно. В Ипполите Матвеевиче боролись два человека: один сочувствовал всем людям, которые не были сумасшедшими, просто, как и некогда он сам, оказались неугодными. Другой бесился, глядя на этих бедолаг: почему же они ради себя не захотели жить? Почему же они не решили стать полезными, удобными и черпать из режима свои блага? Если бы у него был выбор… О, если бы он знал о себе хоть что-то!.. Он бы всё изменил.
– Воробей, на выход, – скомандовал санитар.
Киса покорно встал с кровати и побрёл за медработником. В кабинете врача сидела элегантная женщина лет сорока пяти, и на доктора она была совершенно не похожа. Что-то выдавало в ней породу. При виде Воробьянинова она протянула ему руку. Мужчина склонился, чтобы поцеловать её, но тут же одёрнулся и отблагодарил гостью резким рукопожатием.
– Варвара Петровна, – представилась незнакомка и тут же деловито поинтересовалась: – Есть несколько свободных часов?
Воробьянинов кивнул.
– Тогда читайте.
Варвара Петровна протянула мужчине книгу и двинулась в сторону двери.
– Какая история… Странная история. М-да. Недостающая история. Это что же получается, я из книги сбежал? – спросил в пространство отец русской демократии.
На улице совсем стемнело. Через несколько часов таинственная дама вернулась к Кисе и лишь вопросительно изогнула бровь.
– Вытащите меня отсюда, – взмолился Воробьянинов. – И вы не найдёте никого вернее меня.
Варвара Петровна сидела за столом в своём кабинете. Напротив неё с опущенной головой стоял новый подчинённый.
– Тебе силу давали не для того, чтобы ты простых людей убивал, – строго отчитывала Барыня Кису.
– Санитары – они мерзкие… Врачи там людей мучают… Там люди хорошие были… – оправдываясь, бубнил Воробьянинов.
– Тебе-то какое дело до людей? Ты же не человек, а персонаж, – хмыкнула женщина, которой теперь пришлось разбираться с последствиями погрома в сумасшедшем доме.
– До каких-то есть. Им хочется сделать хорошо. Они мне близки чем-то, знаешь ли. Но далеко не всем людишкам я помогаю: некоторые жизни не заслуживают, – ухмыльнулся, как-то разом приободрившись, Киса.
– Ипполит Матвеевич, я не для того тебя спасала, ты должен…
Воробьянинов выпрямился, подошёл к столу и выложил из кармана россыпь рубинов и жемчужин, вызывая у властной собеседницы неподдельное восхищение.
– Ещё?
– Как ты их нашёл?
– Чувствую их. Долго, видимо, в прошлой жизни за сокровищами гонялся, так что теперь никуда они от меня деться не могут, – зловеще улыбнулся мужчина и подкрутил усы.
– Чего ты хочешь? – взглянула ему в глаза Варвара Петровна.
– Мне плевать на авторов, на ваши стычки. Я хочу создать такую систему, в которой мне никто не будет указ. Я хочу свою прежнюю жизнь. Я хочу свои деньги. Я хочу говорить всё, что хочу. И делать всё, что хочу. И быть кем хочу. А ещё лучше, чтобы люди делали так, как я хочу. Чтобы мне хорошо было.
Стены в бане были отделаны мрамором, в некоторых местах вкраплялась позолота. Из комнаты в комнату бегали красивые голые женщины, которые обслуживали важных гостей.
Воробьянинов сидел за столом, обернувшись в полотенце, и пил пиво, отламывая от диковинного заморского лобстера одну из клешней. За этим же столом сидел темноволосый мужчина, который тоже задумчиво пил кружку за кружкой.
– Ипполит, пацаны в сомнениях. Какой-то он карликовый, несуразный. Себе на уме. Журналюги под него копать могут начать.
– Зато молодой. Молодых давно не было. Избирательную кампанию на этом построите. Вся эта шваль его как бесплатного сожрёт. Боря надоел уже всем.
– Говорю тебе, он себе на уме, нельзя его.
Ипполит Матвеевич с хрустом отломил ракообразному хвост.
– Мы в него сейчас америкосовское бабло вольём, а он нас кормить по гроб жизни будет. И делать то, что нам надо. А от рук отобьётся, так мы ему молодую замену тут же найдём. Делов-то.
– Какое америкосовское бабло?! Ты видел, что они в Югославии творят?
– У каждого политика дорога из кровавого бабла стелется. Наша задача просто того, кто нам больше полезен будет, на эту дорожку поставить.
Конец интерлюдии
– Политика, Мария, – это совокупность факторов. Много рутины. Много общения. Много-много лжи. И ещё, конечно же, контроль. За почти пятьдесят лет я неплохо стал разбираться в политике и людях. А особенно хорошо – в лживых натурах. Так что возвращайся-ка в свою комнату. Шоу окончено.
Когда Онегин и Раскольников планировали своё вторжение на территорию поместья, речь совершенно не шла о том, что их спутниками будут противный снег с дождём и сильный ветер. К удивлению парней, по периметру бродило всего двое охранников.
– Подозрительно, ты не находишь? – прошептал Онегин.
Раскольников кивнул, однако корректировать план времени уже не было, так что друзья решили действовать согласно первоначальному сценарию.
…Нажимая на спуск, больше всего на свете Онегин надеялся, что Родион всё правильно рассчитал с дозировкой. Когда в первого охранника попал дротик, тот только и успел дёрнуть рукой и тут же упал на землю. Второй охранник вскоре последовал его примеру. Онегин был в восторге от этих маленьких метательных снарядов.
Когда мужчины попали в сам особняк, их поразила звенящая тишина. Это место блестело от чистоты, но людей в нём словно не было вовсе.
Центральная лестница напоминала локацию из фильма «Лицо со шрамом» и так и располагала к тому, что сейчас здесь начнётся перестрелка. На верхней ступеньке лестницы вдруг возник Киса – мгновенно, точно соткался из тени. От неожиданности Стрелок и Раскольников едва не подскочили на месте.
– Господа, я сейчас к вам спущусь. Давайте вы не будете громить мой дом и самоубиваться здесь, пока мои работники не выйдут отсюда. Я отдал им указания. Полагаю, вы знаете, что из-за Евгения часто умирают обычные люди.
Онегин выхватил револьвер. Он был наготове. Он планировал выстрелить противнику в голову, но понимал, что сейчас этот выстрел отделяет их от начала боя. Воробьянинов зачем-то тянул время. Родиону тоже это не нравилось. Но то, что Киса высылает прислугу, наводило на мысли, что либо сейчас сюда нагрянет толпа каких-нибудь военных с автоматами, либо их противник решил поступить благородно и избежать лишних жертв. Или ему просто не нужны были дополнительные свидетели того, что вскоре произойдёт.
Родион мельком глянул в окно и увидел, как к зданию подъехал небольшой микроавтобус, в который довольно быстро стала погружаться обслуга.
– Они приучены, – пояснил Киса, спускаясь по ступеням. – Тут всякое бывало. Вернутся завтра утром. Так что у меня вся ночь, чтобы вас убивать.
Онегин выстрелил в Воробьянинова, но пуля лишь разнесла антикварную напольную вазу, украшающую холл. Кисы же нигде не было. Родион схватился за топор и стал увеличиваться в размерах. С пола к бывшему студенту потянулся тёмный силуэт, и парень вскрикнул: вся штанина от бедра и до колена была разрезана, из ноги хлынула кровь. Следом тень проскользнула мимо Онегина, рассекая ему плечо. Если и были среди Книжных Червей неудобные для Ипполита Матвеевича противники, то Родя и Женя явно к таковым не относились.
– Спина! – крикнул Евгений, и мужчины встали спина к спине, пытаясь уследить, откуда нагрянет следующий удар.
Воробьянинов вновь оказался под ними и рассёк Онегину ногу. Женя выстрелил в пол.
– Он перемещается по полу! – крикнул Родион. – Отступай!
Отбиваясь от атак Кисы, они попали в наименее освещённую часть холла. Воробьянинов вновь выпрыгнул и полоснул бритвой по руке Родиона. Раскольников и Онегин отшатнулись друг от друга, и снова Киса нанёс несколько ударов. Он играл с ними, он понимал, что может убить незваных гостей в любой момент, поэтому планировал просто обессилить их, обезвредить, а затем сдать Барыне.
