Фанни М. – Бабушка спецназа (страница 2)

Григорий напрягся. Он не любил эти расспросы.

– Служил, – коротко бросил он. – Идите, купите себе пива, пока продавщица Люда не ушла на обед.

Он протянул дяде Ване деньги. Тот, просиял, схватил купюры и помчался в магазин вприпрыжку, забыв про все криминальные авторитеты. Санёк и Федя последовали за ним.

Григорий остался сидеть на скамейке один. Солнце пригревало уже по-настоящему. Где-то лаяла собака, слышался смех детей. Идиллия. Но почему-то рассказ про Клыкова засел в нём под кожей, как маленькая заноза. Не дело. Нечистое дело. Он отогнал от себя эти мысли. Не его больше забота. Его война окончена.

Купив всё, что просила бабушка, и наказав «советникам» не переусердствовать, он двинулся обратно. Дорога домой всегда казалась короче. Он уже представлял, как бабушка заставит его проверить, не подтекает ли крыша в сарае, как они будут пить чай с её вареньем, как он пойдёт к реке с удочкой и просто будет сидеть, глядя на воду.

Подходя к калитке, он почувствовал неладное. Тишина. Слишком громкая тишина. Петух молчал. Даже птицы в саду не щебетали. И дымок из трубы был не таким густым, как утром. Он отставил сумку с продуктами и медленно, почти бесшумно, запер калитку.

На пороге дома, на крыльце, сидел незнакомый человек. Крупный, плечистый, в дешёвом спортивном костюме. Лицо каменное, без эмоций. Глаза пустые. Профессиональные глаза. Григорий узнал эти глаза. Они были как у него самого, много лет назад.

Сердце ёкнуло, заработало чаще. По спине пробежал холодок. Все его чувства моментально обострились. Он не видел никого больше, но чувствовал – кто-то есть. Сбоку, за дровницей. Ещё один.

– Григорий Иванович? – произнес человек на крыльце. Голос у него был низкий, хриплый, как скрип ржавой двери.

– Я, – ответил Григорий, останавливаясь в трёх метрах от него. Тело само собой приняло устойчивую, слегка расслабленную позу. Старая привычка. – А вы кто?

– Мы по делу. К твоей бабушке. Марфе Семёновне.

Холодок сменился ледяным ужасом. Григорий почувствовал, как кровь отливает от лица.

– Где она? – его собственный голос прозвучал чужим, низким и опасным.

– Внутри. Беседует с нашим шефом. Всё в порядке, не волнуйся. Пока всё в порядке.

Человек медленно поднялся. Он был на голову выше Григория и шире в плечах. Из-за угла дома вышел второй. Моложе, поджарый, с короткой стрижкой. Он держал в руках то, что с первого взгляда можно было принять за бейсбольную биту, но Григорий знал – это телескопическая дубинка. Оружие боли.

– Шеф хочет с тобой поговорить, – сказал первый. – Войдёшь спокойно?

Григорий ничего не ответил. Его разум работал с бешеной скоростью, анализируя, оценивая, просчитывая. Двое на улице. Один, «шеф», внутри, с бабушкой. Окна закрыты. Задний ход? Нет, там тоже наверняка кто-то есть. Они бы не оставили тыл открытым. Нападение сейчас? Он мог справиться с этими двумя. Быстро, жёстко. Но что тогда с бабушкой? Что сделает с ней тот, кто внутри?

Принятие решения заняло доли секунды.

– Войду, – тихо сказал Григорий.

Он медленно поднялся на крыльцо. Крупный тип отошёл в сторону, пропуская его. Григорий толкнул дверь.

Горница была залита солнцем. За столом, на котором ещё стояла посуда от завтрака, сидел ещё один человек. Щегольски одетый в дорогой, но безвкусный костюм. Холёное лицо, ухоженные руки с массивным перстнем. Это и был Клыков, понял Григорий без представления.

А напротив него, в своём стареньком вольтеровском кресле, сидела Марфа Семёновна. Она была бледнее обычного, но спина её была прямой, а взгляд из-под очков – твёрдым и полным такого презрения, что, кажется, мог бы испепелить. В её руках дрожала вязальная спица, но дрожали только руки. Сама она была абсолютно спокойна.

– А вот и наш знаменитый внучок, – сладковатым голосом произнёс Клыков, не вставая. – Григорий Иванович. Очень приятно. Проходи, присаживайся. Не стесняйся.

Григорий вошёл, окинул взглядом комнату. Больше никого не было.

– Бабушка, с тобой всё в порядке? – спросил он, не отводя глаз от Клыкова.

– Пока жива, Гриша, – отозвалась Марфа Семёновна. – Только этот… господин… мой самовар локтем задел. Теперь вмятина на нём. Безрукий ты этакий!

Клыков усмехнулся.

– Ой, простите, бабушка, неловко вышло. Я потом новый куплю. Золотой. – Он повернулся к Григорию. – Значит, так. Дело простое. У меня к тебе, друг мой, есть дельце. Небольшое поручение.

– Я ни для кого не работаю, – холодно сказал Григорий.

– Это не работа. Это… одноразовая услуга. Видишь ли, есть у меня один не совсем надёжный компаньон. Решил, что он умнее всех. Прихватил кое-что ценное и сбежал. Спрятался. Говорят, где-то здесь, в ваших лесах. Местные его видели. А ты, как я понимаю, человек бывалый. Лес для тебя – родной дом. Найди его для меня. Верни то, что он взял. И мы с тобой больше никогда не увидимся.

– А если откажусь?

Клыков вздохнул притворно-печально и медленно потянулся к вазочке с бабушкиным вареньем. Он взял её, полюбовался ею на свет, а затем резким движением швырнул на пол. Стекло разлетелось вдребезги, а по чисто вымытому полу растеклось липкое, кроваво-красное пятно клубничного варенья.

Марфа Семёновка ахнула от возмущения.

– Ах ты негодяй! Это же ягоды всю прошлую неделю собирала!

– Мне очень жаль, – без тени сожаления сказал Клыков. – Очень. Но, понимаешь, я человек нетерпеливый. И если ты откажешься… вмятиной на самоваре и разбитым вареньем дело не ограничится. Совсем. Твоя милая бабушка… она ведь у тебя одна, да? Последняя родня. Было бы очень обидно, если бы с ней что-то случилось. Пока мы с тобой будем вести переговоры, ей будет оказан… самый радушный приём в моём загородном доме.

Лёд в жилах сменился раскалённой лавой ярости. Григорий стиснул кулаки. Каждый мускул в его теле напрягся, готовый к броску. Он мог бы убить этого ухмыляющегося ублюдка прямо сейчас. Руками. За долю секунды.

Но в дверях уже стояли двое его охранников. И один из них направил на Марфу Семёновну компактный пистолет с удлинённым глушителем.

– Не советую, герой, – тихо сказал тот, что был на крыльце. – Пока не советую.

Григорий заставил себя расслабиться. Разжать кулаки. Сделать глубокий вдох. Он посмотрел на бабушку. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха. Была только ярость, сопоставимая с его собственной, и… доверие. Она верила, что он всё решит. Как всегда.

– Хорошо, – выдавил Григорий. – Я найду твоего компаньона.

– Вот и славно! – Клыков широко улыбнулся. – Я знал, что мы договоримся. У тебя есть три дня. Послезавтра, в это же время, я жду тебя на базе отдыха «Лесная сказка». Один. Со всем, что у тебя есть на этого человека. Если не придёшь… ну, ты понял. Если придёшь с кем-то… тем более понял.

Он встал, отряхнул лацкан пиджака.

– Не провожайте. Мы сами найдём дорогу. И, кстати… – он остановился в дверях. – Не вздумай звонить куда-либо. Любые звонки из Сосновки, особенно в… определённые инстанции, будут контролироваться. Это приведёт к немедленным и очень печальным последствиям для старушки. Всё ясно?

– Всё, – прошипел Григорий.

– Отлично. Приятного дня.

Они вышли. Слышно было, как хрустят гравием под ногами их ботинок, как хлопают дверцы внедорожника, как заводится мотор. Машина тронулась и вскоре скрылась из виду.

В доме воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Григория и тихим позвякиванием бабушкиной спицы.

Марфа Семёновна первой нарушила молчание. Она аккуратно положила вязание на колени, сняла очки и протёрла их подолом халата.

– Ну что, Гриша, – сказала она удивительно спокойным голосом. – Похоже, твой тихий час закончился. Иди на чердак. В сундуке, что стоит под самым коньком, кое-что есть от твоего деда. И от меня. Принеси. И сходи к своим выпивохам. Возьми у дяди Вани его ружьишко. Оно старенькое, но палит ещё исправно.

Григорий смотрел на неё с изумлением.

– Бабушка… я не могу втягивать тебя в это…

– Ты меня уже не втянул, внучек. Меня уже втянули, – она ткнула спицей в сторону пятна от варенья. – И они же теперь об этом горько пожалеют. Иди. Не время для раскисаний. Три дня, сказал? Много дел.

Она поднялась с кресла, подошла к печке и стала собирать осколки разбитой вазочки. Руки её не дрожали.

Григорий смотрел на её согнутую спину, на её седую голову, на эти натруженные руки, и что-то в нём перевернулось. Ярость ушла. Осталась лишь холодная, стальная решимость. Та самая, что вела его через многие кошмары. Он кивнул, развернулся и направился к люку на чердак.

Его война только что началась. Снова. Но на этот раз он сражался не за страну или приказ. Он сражался за свою бабушку. И это делало его в десять раз опаснее.

Он откинул люк, почувствовав запах пыли, старого дерева и прошлого. Его прошлого. Их с бабушкой прошлого. Оно ждало его в том сундуке. Оно должно было помочь им выжить в настоящем.

Глава 2: Советники и патроны

Люк на чердак скрипнул с таким протестом, будто его не открывали со времён Брежнева. На Григория пахнуло спёртым воздухом, пахнущим пылью, сушёной мятой и временем. Он кашлянул, взмахнул рукой, разгоняя облако пыли, и втянулся внутрь.

Чердак был невысоким, пришлось согнуться в три погибели. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в кровле, освещали бесчисленные сокровища, которые десятилетиями считались ненужными, но почему-то никогда не выбрасывались. Старые журналы «Огонёк», сколоченный из досок ящик с ёлочными игрушками, детские санки, прохудившаяся кастрюля… Жизнь нескольких поколений, законсервированная под крышей.