Фанни М. – Бабушка спецназа (страница 1)
Фанни М.
Бабушка спецназа
Глава 1: Тихий час для «Медведя»
Солнце вставало над Сосновкой лениво, будто и ему не хотелось покидать уютные перины облаков. Первые лучи, робкие и золотистые, пробивались сквозь стынущий ночной туман, цеплялись за заиндевевшие крыши, скользили по поблёкшим ставням и будили петуха на заброшенной ферме. Тот, недовольно покаркав, оповестил окрестности о начале нового дня, такого же размеренного и предсказуемого, как и все предыдущие.
В это время Григорий Иванович, известный в узких, ныне канувших в лету кругах как «Медведь», уже заканчивал свою утреннюю пробежку. Десять километров по проселочной дороге, петляющей меж полей и чахлого березняка. Ритмичный стук его кроссовок по утрамбованной земле был единственным звуком, нарушавшим утреннюю благодать. Дыханье ровное, пульс спокойный, тело, несмотря на сорок пять лет и давно покинувшую службу форму, слушалось беспрекословно. Это был его ежедневный ритуал. Его линия обороны против надвигающейся на гражданского человека расслабленности, против пивного живота и одышки. Его маленькая приватная война с миром, который решил, что он отслужил своё.
Он свернул с дороги на тропинку, ведущую к дому. Не к дому, конечно. К избушке. Домом это строение можно было назвать с огромной натяжкой. Небольшой, рубленный ещё дедом, он стоял на отшибе, на самом краю Сосновки, там, где цивилизация заканчивалась и начинались бескрайние леса, болота и воспоминания. Дымок из трубы говорил о том, что его бабушка, Марфа Семёновна, уже встала и, вероятно, вовсю колдует у печки.
Григорий замедлил шаг, сделав несколько глубоких вдохов. Воздух был холодным, чистым, с едва уловимыми нотами хвои, дыма и влажной земли. Таким воздухом нельзя было надышаться. После пыльного асфальта большого города, после гари выхлопных труб и выбросов заводов этот воздух казался лекарством. Он вошёл в калитку, щёлкнул щеколдой – чинить её он собирался уже полгода – и потянулся к крыльцу.
– Гриша! Не смей заходить в чистую горницу в этих вонючих тряпках! – раздался из распахнутой двери чёткий, как выстрел, голос. – Раздевайся до порога! Полы я сегодня мыла!
Григорий автоматически замер, как новобранец перед сержантом. Уголком глаза он увидел её – невысокую, сухонькую фигурку в цветастом халате, с седыми волосами, убранными в тугой пучок. Марфа Семёновна стояла на пороге, опираясь на швабру, как на парадный посох. Взгляд из-под очков в железной оправе был настолько пронзительным, что, кажется, мог бы пробить бронежилет.
– Я слышу, бабуль, – покорно ответил Григорий, снимая кроссовки и оставляя их на крыльце. – Доброе утро.
– Утро оно всегда доброе, ежели человек жив-здоров и совесть его чиста, – отчеканила Марфа Семёновна, пропуская внука в сени. – А ты чего-то сегодня осунулся. Не выспался? Опять по своим глупостям ночами маялся?
Григорий промолчал, протирая пот со лба старым полотенцем, висевшим на гвозде. Она всегда всё знала. Всегда чувствовала. Её материнский, перешедший в бабушкин, радар был настроен на малейшие колебания в его состоянии. Она не знала подробностей его службы – он тщательно её от этого оберегал, – но всегда чувствовала, когда ему снились кошмары, когда старые раны начинали ныть не от погоды, а от памяти.
– Да так, мелочи, – буркнул он, заходя в горницу. – Пахнет волшебно.
Запах действительно был божественным. Свежеиспечённые блины, топлёное молоко, деревенская сметана густой-прегустой консистенции. На столе уже стоял самовар, потихоньку шипя и наполняя комнату уютным теплом.
– Не отвлекай, льстец, – фыркнула бабушка, но было видно, что комплимент ей приятен. – Садись, завтракай. А то опять на одном кофе продержишься до вечера, а потом желудок у тебя скрутит, и я тебя отпаивать буду ромашкой.
Григорий послушно сел. Он обожал эти моменты. Эта предсказуемость, этот порядок, эта простая, ясная жизнь. После двадцати лет в спецназе, после командировок в горячие точки, после всего ужаса и хаоса, что он повидал, эта деревенская идиллия была для него лучшей терапией. Он мог молчать часами, и бабушка его не трогала. Она понимала. Она и сама была из того поколения, которое не привыкло разбрасываться словами.
Марфа Семёновна присела напротив, сложив на столе натруженные, в прожилках вен, но всё ещё удивительно сильные руки.
– Так о чём это ты ночью маялся? – не отступала она. – Приснилось что-то?
– Да ерунда, бабушка. Старое.
– Старое-то оно старое, да зубы не заговаривай. Я знаю, у вас там, у военных, свои тараканы в голове бегают. Я ещё с партизанами в отряде служила, помню. Мужики крепкие, а ночью кричат, плачут. Война она шрамы не только на теле оставляет.
Григорий взглянул на неё с новым интересом. Она редко заговаривала о войне. О своём партизанском прошлом. Он знал, что она была радисткой, что ходила в разведку, что у неё были награды, которые она упрятала в самый дальний сундук и никогда не надевала. Для него она была просто бабушкой. Суровой, иногда несгибаемой, но бесконечно любящей и заботливой. А ведь она, по сути, тоже была фронтовичкой. Тоже видела смерть и хаос. Может, именно поэтому между ними была такая связь? Понятие без слов.
– Приснилась одна… ошибка, – тихо сказал Григорий, отламывая кусок блина. – Из тех, что не исправить.
Марфа Семёновна внимательно посмотрела на него, потом кивнула.
– Значит, живёшь. Значит, человек, а не робот. Кушай да не кисни. Сегодня же пятница, твои алкаши-советники уже, поди, у магазина собрались. Сбегай, купи им бутылки две, пусть души разводят. Мне тоже спичек да соли прихвати.
Григорий улыбнулся. «Советники». Так она называла компанию местных жителей, собиравшуюся каждое утро у единственного в посёлке магазина «Рассвет». Непременные участники: дядя Ваня, бывший механизатор, ныне философ-пенсионер; Санёк, в прошлом сварщик, а ныне главный знаток местных сплетен и политической обстановки; и Федя, молчун, который лишь кивал и наливал. Их диалоги были для Григория своеобразным окном в другую, абсолютно мирную и бесшабашную реальность.
Завтрак прошёл в привычном молчании. Григорий помыл посуду под воркотню бабушки о том, что он моет не так и полощет плохо, переоделся в простые рабочие штаны и заношенную футболку и, взяв пустую стеклотару для обмена, двинулся в центр посёлка.
Дорога занимала минут двадцать неспешным шагом. Сосновка была типичным образцом вымирающей российской глубинки. Деревянные дома, часть из которых пребывала в запустении, пара кирпичных двухэтажек советской постройки, Дом культуры с облезшей краской, да магазин «Рассвет» – центр общественной жизни. Рядом с магазином, на скамейке, уже сидели трое его «советников».
– А, Григорий Иванович! – оживился дядя Ваня, человек с лицом, испещрённым морщинами, как картой, и седыми заросшими бакенбардами. – Присоединяйся к нашему скромному симпозиуму! Как здоровье Марфы Семёновны?
– В порядке, – Григорий поставил ящик с пустыми бутылками у ног. – Велела вам передать, чтобы меньше на солнце сидели, голова заболит.
– Да мы не на солнце, мы в тени! – обиделся Санёк, щурясь на прорезавшееся сквозь облака светило. – Это у нас стратегическая позиция. Отсюда и автобус видно, и кто заходит, и кто выходит. Информационный узел.
– Узел у тебя на шее от пива развяжется скоро, – проворчал дядя Ваня. – Не слушай его, Григорий. Он вчера смотрю передачу про шпионов, теперь у него везде заговоры. Садись, место свободно.
Григорий присел на край скамейки, достал пачку сигарет, предложил компании. Закурили.
– Так о чём совет нации? – спросил Григорий, выпуская дым колечком.
– Да вот, беда, – вздохнул дядя Ваня. – Опять этот Клыков по округе шастает.
– Клыков? – Григорий нахмурился. Имя было ему незнакомо.
– Ну да, – подхватил Санёк, понизив голос до конспиративного шёпота. – Новый хозяин жизни. Недавно тут объявился. Снял себе ту самую заброшенную базу отдыха за озером. Говорят, деньги у него мешками. Мужики на дорогих тачках к нему туда ездят, подозрительные такие. Все в чёрном.
– И что он делает? – поинтересовался Григорий без особого интереса. В каждой глуши найдётся свой «авторитет», вокруг которого плодятся сплетни.
– А хрен его знает! – развёл руками дядя Ваня. – Но народ поговаривает, что дела у него нечистые. То у фермеров скот по дешёвке скупает, то лес якобы заготавливает, а возят оттуда что-то другое. Мутит что-то. И народ боится. Недавно Петрович, сторож с той базы, спился вдруг и в больницу попал. Говорит, ничего не помнит. Странно это.
– Тебе всё странно, – фыркнул Санёк. – Я лично видел, как к нему «Мерседес» чёрный, с тонировкой, приезжал. Столичные номера! Зачем столичным большим шишкам в нашей глуши торчать? Однозначно, криминал!
Григорий слушал вполуха. Деревенские страхи, раздутые от скуки. Скорее всего, этот Клыков был просто каким-нибудь удачливым предпринимателем, решившим вложиться в провинциальный туризм. Или браконьером. Но уж точно не криминальным авторитетом вселенского масштаба.
– Вы бы меньше слухами занимались, – посоветовал Григорий, туша окурок. – Лучше бы картошку друг у друга копали. Полезнее.
– Ага, вот он придёт тебе картошку копать, когда у него мешки с деньгами! – засмеялся Санёк. – Ладно, не будем о грустном. Григорий Иванович, а правда, что ты в армии служил? Вон ты какой кряжистый. Спецназ, говорят?