Fallenfromgrace – Прибытие. Первый контакт (страница 25)
На стенах, выкрашенных в белый цвет, ровнехонько посередине каждой, за исключением той, что находилась напротив дивана, висели достаточно большие по площади картины. Я бы назвала их абстрактными, если бы разбиралась в живописи. Ничего яркого в них не было, чтобы не выделяться из общей черно — белой массы, но впечатление оставалось приятное. Сине — зеленые тона освежали монохромную обстановку.
В углу длинной стены, той, что против окна, находился мини — спортзал, по крайней мере, я обнаружила там стенку и беговую дорожку, а еще адский механизм, позволяющий качать ноги путем поднятия платформы из положения лежа. Теперь я знала, откуда наш Суперменович такую фигуру приобрел… Затем меня привлекло кресло — мешок, находящееся у окна во всю стену. Стекло там было точно не меньше трех метров в длину. Так вот что за квартиры предпочитали нынешние представители среднего класса. Кресло, пусть и было черным, но светило белыми любопытными глазками на верхней части обивки и точно исполняло роль яркого пятна гостиной. Усмехнувшись, я погладила шершавую ткань, но садиться не рискнула, посчитав, что карму хозяина портить не стоит. И пошла на кухню. Хотя бы там я могла иметь пусть и призрачное, но все же право находиться.
Холодильник имелся в наличии, но был выключен, зато на полках я обнаружила настоящие залежи кофе и галет. Интересно, этот товарищ дома не питался вообще? Не считая фруктов и того, что я обнаружила на журнальном столике, еды у него не было. Или была, но хорошо спрятана. Возможно, он предпочитал готовить в микроволновке или духовом шкафу? Нет — нет, Лейка, желание обустроить холостяцкую берлогу — первый и наивернейший признак зарождения чувств к индивиду мужского пола. Это то желание, которое тебе было нужно, словно зайцу пятая лапа. И я знала единственный способ, который мог сбить меня с пьяного романтического лада. Но для этого нужно было осмотреть спальню.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ, историческая, поскольку в ней выясняется, способны ли роботы на чувства
Мой план не удался. Преображенский, обитающий в спальне, дверь в которую я без зазрения совести открыла, разрушил до основания установившийся в его отношении шаблон и заставил задуматься о себе еще больше. Нет, там была все та же черно — белая гамма, словно человек, с которым я приехала ради совместной ночи, не делил мир на полутона, но, Боже мой, спальня была местом человека, скрывающего за внешним фасадом только ему известное сердце! На черных простынях располагался принт из ветвистых тоненьких стебельков, оканчивающихся белыми же листьями и розовыми цветами сакуры! На белом пододеяльнике и подушках — черные ветки с листьями и розовыми цветами…я даже начала всерьез опасаться, что зря ступила сюда и что здесь место, куда Преображенский никого не допускает. Действительно, несмотря на сохранившийся минимализм, прикроватная тумбочка с удовольствием держала на себе небольшую лампу с золотистым абажуром, на кровати лежал и, видимо, ждал своей очереди ноутбук. Высокий подоконник взамен стеклянного моря соседней комнаты заставил меня подойти и провести рукой по своей поверхности. Дерево! Он был сделан из настоящего дерева! На окнах, в отличие от тюля гостиной, наличествовали еще и плотные шторы, которые я, не колеблясь, закрыла. Здесь Преображенский жил. Там принимал гостей и только. Вспомнились бутылочки из ванной, и я поняла, что ни в коем случае не хочу становиться одной из многих, которых он, возможно, имел на своем кожаном диване или шезлонге. Пусть он меня и не запомнит, но…ответить вразумительно я не смогла, хотя в душе прекрасно осознала смысл собственных желаний.
Со стороны ванной послышался звук открываемой двери, а затем шлепающие по напольному покрытию шаги босых ног. Закружилась голова, и, чтобы не выдать охватившего меня смущения, я повернулась лицом к окну, приоткрыв задернутую штору и делая вид, что рассматриваю что — то с высоты седьмого этажа. Когда же шаги затихли, я взяла на себя смелость, чтобы обернуться, и так и застыла, удерживая одной рукой тяжелую портьерную ткань.
— Передумала? — состояние чужой стопроцентной уверенности в себе окончательно утвердилось.
— Протрезвела… — чересчур хрипло отозвалась я.
Одеждой на его теле можно было назвать, пожалуй, изредка поблескивающие капельки воды, стекающие с торса, которые, скорее всего, просто забыли смахнуть после душа. Или потому что иногда они капали с блестящих волос. Во всем остальном передо мной предстали в обличие Адама или, как говорят наши старенькие бабули, в чем мать родила. Причем в полной боевой готовности…
— Вина? — заботливо поинтересовался кадровик, но я усиленно замотала головой:
— Тебе удалось меня удивить.
— Вот как? И чем же?
— Непосредственностью, — красноречиво и совершенно бессовестно рассматривая подтянутую фигуру кадровика и все причитающиеся к ней дополнения, ответила я.
— Это второе «не», случившееся со мной за сегодняшний вечер, — словно в оправдание своего вида, произнес Суперменович, делая шаг по направлению ко мне. Я отпустила штору, и рука безвольно повисла вдоль тела. Все же этот мужчина странно на меня действовал.
— Второе «не»?
— Не думал, что у вечера будет продолжение, — напомнили мне. — И не подозревал, что увижу тебя в своей спальне.
Вот оно, это ощущение, словно я оказалась нашкодившим котенком, наложившим в тапки хозяина…хотя какой, в сущности, он мне хозяин?
— Не стоило? — осторожно спросила я, принимая как можно более виноватый вид.
Чтобы добраться до меня, ему потребовался один шаг.
— Напротив. Ощущения необычные. Тебе сегодня разрешается все…
Он распахнул полы халата сразу же, как развязал махровый пояс, и большая мягкая груда ткани оказалась у моих ног. Мужчина не торопился дотрагиваться до меня, с удовольствием рассматривая обнаженное, как и у него, тело, и именно в этот момент, несмотря на колоссальное желание прижаться к Суперменычу, меня посетила идея выразить свое отношение к допуску в святая святых.
— Спасибо.
— За что? — всерьез удивился Преображенский, отрываясь от созерцания моего вида.
— За то, что разрешил остаться здесь. Там холодно. Здесь я чувствую себя уютнее…
То, что произошло в следующее мгновение, я не могла бы охарактеризовать единым понятием. Преображенский неожиданно ласково улыбнулся, толкая меня назад, к подоконнику, и заставляя присесть на него между небрежно распахнутых штор, а затем приблизил свое лицо к моему:
— Лей, тебе, как никому другому, должно быть известно, что работа не всегда приносит удовольствие. И как иногда тяжело бывает улыбаться, когда на самом деле наружу просятся не самые светлые стороны твоего характера.
Я не могла не согласиться: стоило вспомнить хотя бы разговоры с некоторыми особенно советскими бабушками, которые упорно не желали постигать искусства прогресса. Мужчина удовлетворенно улыбнулся, продолжая:
— Поэтому у каждого должен быть уголок, где бы он мог становиться самим собой. И куда бы никого другого не допускал, продолжая внешне оставаться невозмутимым. Так называемое законное личное пространство, которое точно никто не отнимет. Учти, Лей, ты сейчас попала в мое, — интимно прошептал он на ухо, от чего меня бросило сначала в дрожь, а потом в жар, поскольку губы Преображенского переместились к моим, и впервые с момента, как он оказался в спальне, меня поцеловали. Не напористо, а легко и почти невесомо, видимо, догадываясь, что любопытство еще не до конца удовлетворено. Кончики его пальцев несильно придерживали меня за шею, а потом все увереннее и увереннее стали опускаться, пока, наконец, не достигли низа живота. Повинуясь порыву, я раскрылась перед его руками, позволяя нашим телам занять естественное положение. Меня отклонили назад, так что пришлось ухватиться за шею Преображенского, и принялись покрывать поцелуями шею и грудь, позволяя напоследок высказаться.
— И…чем же я могу отплатить тебе за оказанное доверие? — сходя с ума оттого, что его рука творит внизу, почти простонала я.
— О, не переживай, Лей, — дьявольская улыбка Суперменыча внезапно появилась перед моими глазами, в то время как его рука заводила одну мою ногу ему за спину. — Я найду применение твоему чувству ответственности.
Поцелуй вышел жестким и глубоким, но я с радостью на него откликнулась. Оттого — то и оказалось неожиданным вторжение Преображенского в мое тело. Ахнув и оторвавшись от его губ, я простонала:
— Саш!
Он замер, серьезно посмотрев на меня, а потом на его лице расцвела по — настоящему плутовская улыбка.
— Мне нравится, как ты произносишь мое имя…
Он действительно оказался неутомим по части правильного применения моей бренной совести. А еще припомнил неосторожные слова по поводу страсти к экспериментам. Во всяком случае, подоконник, кровать, пол с расстеленным на нем одеялом и даже стену в качестве подпорки мы успели опробовать в полной мере. Кажется, по — своему этот мужчина все же смог запасть мне в душу. Кажется, это был первый раз, когда от удовольствия я кричала.
Я смутно припоминала, что утром он поднялся раньше меня и в ответ на ворчание пояснил, что не может прерывать установленный давний ритуал. Причину подобного поведения я в памяти не сохранила, однако на удивление быстро успокоилась, попросив поспать еще немного. Будильник у меня всегда был заведен на шесть утра, и часы в телефоне не подводили. Кадровик милостиво разрешил пользоваться удобствами его квартиры, предупредив, что меня у входа будет ожидать такси, которое довезет, куда будет нужно. Рассеянно кивнув, я перевернулась на другой бок и продолжила смотреть цветные сны. Но вместе с будильником ощутила еще и вопли соседа по сознанию, от которых почти сразу же разболелась голова.