Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 89)

Отставной министр с изумлением посмотрел в глаза Аллиаги и искал разгадки.

– Я хочу поговорить с королем, – вскричал он.

– Это невозможно!

– Мне необходимо поговорить с ним. Проводите меня к нему.

– Не могу и не хочу, я сам диктовал это повеление.

– Вы, Аллиага, который обязан всем своим состоянием мне?

– Вы забываете, ваша светлость, что мы поквитались, – отвечал Аллиага с гордостью. – Вы забываете, что я единственно с тем пришел сюда, чтобы предупредить вас об опасностях, угрожавших нашему отечеству, о заговорах, составленных против Испании, против всех. Потому я первый оказал вам услугу, я был вам верен до тех пор, пока вы были верны Испании; я покинул вас с того дня, когда вы изменили пользам самым драгоценным для отечества и теперь рассудите сами, на чьей стороне неблагодарность и измена?

– Точно, сознаюсь, вы предупредили меня, вы поступили честно. Но заклинаю вас именем дружбы, выслушайте меня.

Дверь снова отворилась, и камердинер повторил:

– Герцог Уседа снова просит позволения войти.

– Скажи ему, что мне нельзя принять его в эту минуту, – сказал Аллиага с презрением. – Я занят с человеком, которого он обязан уважать.

Дверь затворилась.

– Благодарю! Благодарю! – вскричал Лерма, протягивая к Аллиаге руки. – Теперь я уверен, что вы не откажите мне в последней милости: прошу вас, попросите за меня короля.

Аллиага отвернулся и отвечал:

– Не могу.

Лерма, забыв о своем прежнем величии, о своих сединах, герцог Лерма, кардинал и министр, упал к ногам Аллиаги и умолял его покровительства.

Аллиага краснел за него, он поспешил поднял министра и шепнул:

– Я ничего не видал, герцог! Я буду молчать, об этом никто не узнает, клянусь вам!

Эти слова обезоружили Лерму, он покорился своей судьбе и вскричал:

– Я иду, я сумею перенести несчастье. Одна только мысль меня тревожит. Взведенные на меня клеветы, я думаю, дошли до короля, и он им поверил. Признайтесь, – воскликнул он с отчаянием, – Филипп меня обвиняет, считает преступником… он думает, что я отравил королеву?

Аллиага сделал утвердительный знак. Лерма от ужаса всплеснул руками и вскрикнул:

– Клянусь всем священным, я не виновен в этом!

– Знаю, – отвечал Аллиага.

– Объясните это королю, исполните мое последнее желание.

– Извольте, король узнает, я ему доложу.

– Хорошо, хорошо, за это я все забуду, я прощу вам… и даже сыну!

Он вышел через двери совета, и через минуту после него вошел Уседа.

Глава V. Новый министр

Вид Уседы был смиренный и несколько смущенный, он почтительно поклонился Аллиаге, который все еще сидел на табурете.

«Он еще ничего не знает!» – подумал Аллиага.

– Извините, герцог, что я заставил вас прождать более получаса, – сказал он, не трогаясь с места, тогда как знатный гранд все еще стоял перед ним.

– Я помню, – продолжал Аллиага, – что когда я в первый раз явился к вам в Вальядолид, вы заставили меня прождать более часа.

Герцог видимо смутился и напрасно старался улыбнуться.

– Да! Да! Я помню начало нашего свидания.

– А я так больше помню, – наконец возразил Аллиага с гордым взглядом, – но успокойтесь, герцог, я здесь не у себя.

И учтиво указав герцогу на кресло, он прибавил:

– Мы здесь у короля.

– И я тоже не забыл этого рокового свидания! – воскликнул Уседа с замешательством. – Воспоминание о нем меня постоянно преследовало, угрызения совести меня часто мучили, есть тайный голос, который шепчет сердцу и открывает ему истину. Я не мог его заглушить, и он привел меня к вам, он заставил меня раскаяться… он побуждает меня просить вашего прощения и сказать вам: «Сын мой, сын мой!»

Эти слова герцог произнес сколько возможно растроганным голосом и протянул руки к Аллиаге с какой-то особенной нежностью, но Аллиага быстро встал и, отступив несколько шагов, сказал:

– Надо слушаться всегда первого голоса природы, вы, верно, тогда так и поступили, и вы правы, герцог.

– Неужели вы не понимаете раскаяния!

– Как же! Я даже вполне постигаю ваше раскаяние. Вы не желали быть отцом бедного Пикильо, но желаете быть отцом аббата Луи Аллиаги? Клянусь вам, какова бы ни была кровь, текущая в моих жилах, мой настоящий отец тот, кто протянул руку моей нищете, а не богатству и могуществу. Мой отец тот, кто принял меня с отверстыми объятиями и назвал сыном тогда, когда я не имел приюта. Да! мой отец теперь сам в несчастье, он лишен отечества и нуждается в моей помощи. Знайте, герцог, что отец мой мавр, изгнанник, Деласкар Дальберик! – Потом он прибавил спокойно: – Вас, герцог, привела сюда другая причина; скажите откровенно, кто вас прислал?

– Король поехал на охоту, – отвечал нерешительно герцог, – и на дороге встретился с графиней д’Альтамирой. Он сказал ей, чтобы я повидался с вами, и потому я пришел.

– И он больше ничего не сказал? И вы ничего не знаете?

– Решительно ничего, но мне приятно было бы услышать добрые вести.

Аллиага с гордостью взглянул на Уседу и сказал:

– Я должен говорить с вами откровенно, хоть эта откровенность может показаться вам жестокой…

Он сделал ударение на этом слове.

– Вы одни в мире будете знать о том, что я вам скажу, сам король не знает этого и не будет знать. – И он вынул из кармана донос, подписанный отцом Жеромом и Эскобаром, и стал читать его очень тихо. Этому ясному обвинению Уседа не мог сделать ни малейшего возражения, он молчал, но зубы у него стучали, лицо помертвело, и холодный пот выступил на лбу.

Аллиага объяснил, что он вручен был Сандовалю бывшими друзьями иезуитами, которые составили и подписали его, но просил успокоиться, что никто не видал этой бумаги и он прямо взял ее из рук инквизитора. Он также объяснил, что графиня одна была виновна, но так как и он был сообщником, то мог бы погибнуть.

– Я не хочу вашей погибели, герцог, – продолжал Аллиага, – но я хочу, чтобы вы содействовали великому делу искупления и будущему счастью Испании.

Герцог Уседа слушал с вниманием.

– Да, испанское правительство совершило великую несправедливость, большую, непростительную ошибку, изгнав мавров, которые унесли с собой большую часть благосостояния государства. Это позорное пятно на царствовании Филиппа Третьего, я хочу стереть его, и если вы согласитесь помогать мне и содействовать во всем, то я вручу вам верховную власть в государстве и сделаю первым министром.

Уседа затрепетал от изумления и радости.

– Если же вы не будете повиноваться, – продолжал Аллиага, – то я покажу королю этот донос, и мы тогда изберем другого министра, который будет трудиться для счастья и славы Испании.

– Клянусь вам, – вскричал Уседа, – что я буду исполнять все ваши требования!

– Хорошо, увидим, – хладнокровно отвечал Аллиага, – и с этой минуты вы – первый министр!

И он ему вручил королевское повеление.

Уседа не верил своим глазам, он получил то, чего добивался. Он вышел из дворца в восторге и торжестве.

Через несколько часов воротился король, он в этот день был в весьма приятном расположении духа, все ему удавалось, он даже своеручно убил оленя. Аллиага рассказал ему, что происходило во время его отсутствия, и объяснил, что герцог Лерма вовсе не был отравителем и что одна графиня д’Альтамира во всем виновна: она хотела погубить герцогиню Сантарем, но по ошибке отравила королеву. Филипп побледнел от ужаса и даже хотел в ту же минуту приказать арестовать ее, судить и казнить, но вскоре успокоился. Аллиага подал ему благоразумный совет; графине было послано королевское повеление, чтобы она немедленно выехала из Мадрида. Это повеление, за подписью короля и нового министра, было получено ею в ту минуту, когда она радовалась, что ее союзник Уседа сделался министром, между тем как это был первый правительственный акт министра Уседы.

Графиню это поразило; теперь она увидала на опыте, что не стоило низвергать Лермы, потому что Уседа поступает со своими друзьями по тем же правилам, как и отец. Она поехала к нему объясниться, но, к несчастью, он не мог ее принять. Тогда графиня написала Эскобару письмо и получила в ответ, что он не хочет ни во что вмешиваться. Это был такой же ответ, какой она месяц тому назад послала иезуитам, когда они просили у нее помощи. Эскобар, как видно, не забыл его и отплатил тем же: он был так совестлив!

Между тем испанский народ благодарил короля за избавление от такого министра и праздновал отъезд герцога-кардинала веселыми песнями и даже потешными огнями. Повсюду раздавались радостные крики: «Да здравствует король!»

Даже Филипп должен был явиться на своем балконе и с изумлением принимать изъявления народного восторга, к которому он вовсе не привык.

Лерма раскаивался. В тот же вечер он выехал из Мадрида и ночевал в Гуадарраме. Утром, собираясь продолжать путь, он получил от короля записку и подарок. Король прислал ему собственноручно накануне убитого оленя и писал, что, уверившись в его невинности, сохраняет к нему уважение и дружбу. Лерма со слезами прижал записку к губам и воскликнул:

– Благодарю тебя, Аллиага, ты сдержал свое слово!