Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 80)

– Вы уже не имеете права называть меня этим именем, – возразил кардинал. – Перед вами теперь только министр, который или казнит, или милует, смотря по заслугам, какие вы ему окажете.

– Приказывайте… ба… ваша светлость. Я готов на все…

– Это мы увидим. Сегодня совет, и вы должны присутствовать в нем и согласно вашим проступкам вы получите достойное наказание.

И они пошли в заседание тайного совета, в котором на этот раз рассматривалось одно очень важное дело и приняты меры, какие все советники должны были хранить в тайне.

Но иезуиты, вероятно, и там имели друзей, потому что Эскобар на другое же утро сообщил об опасностях своего ордена графине д’Альтамире, которая тут же отказалась помогать им. Эскобар отправился к Уседе, который сначала не хотел вдаваться в открытое нападение со своими союзниками, но наконец решился кончить дело предупредительно и ласково. Он очень удивился, что иезуиты все уже знают. Он предоставил им защищаться, как умеют, и выпутываться, как могут, и сказал, что не будет противиться ничему; напротив, уверил их, что если будет в силах помогать без какой-либо опасности для себя, то непременно поможет.

По уходе Эскобара он сел писать доклад, а иезуит между тем отправился к герцогу-кардиналу, но его не приняли.

Как Эскобар ни уверял, что пришел оказать министру величайшую услугу, дверь герцога Лермы не отворялась для иезуитов. Отвергнутые почтенные отцы не знали, к кому обратиться. До короля можно было дойти только через Уседу и графиню д’Альтамиру, но они отказались от союза. К прежнему своему питомцу Пикильо не смел обратиться. Иезуиты видели явную гибель, но у них был еще Эскобар, гений которого рос во время тревог и который дал клятву спасти свой орден, если ему дадут волю действовать.

Он получил от отца Жерома открытый лист и сверх того благословение и отправился.

Глава II. Эскобар и Аллиага

Король никому, кроме своего духовника, аббата Луи Аллиаги, не хотел поручить возвращение Аихи в Мадрид. Опасаясь фанатизма Рибейры и всех действовавших с ним заодно, Филипп дал аббату самые обширные полномочия, и Луи Аллиага умел ими воспользоваться.

Когда отправленная яхта воротит семейство Деласкара в Валенсию, Аллиага должен был принять его под исключительное свое покровительство и объявить сестре намерение короля, склонить на согласие и доказать ей, что это единственное средство возвратить со временем из изгнания всех мавров.

Аббат ехал в королевской карете с гербами, запряженной четверкой отличнейших мулов, на которых была одета богатая сбруя. Его провожал небольшой конвой почетной стражи.

«Я ли это, бедный Пикильо? – говорил он сам себе, глядя на окружающую его царскую пышность и на окрестности, по которым еще недавно ходил пешком как бродяга, одетый в рубище. – И как судьба скоро переменилась! Как возвысился против своей воли и через своих заклятых врагов!» Но был ли он счастлив в сердце? Нет, богатство и почести не заменили ему разрушенных надежд на счастье.

Экипаж быстро нес его по опустевшим долинам Валенсии. Здесь уже не видно было хлебопашца за работой, не слышно было звонкой песни ремесленника. Везде была пустота и безмолвие. Только кое-где на полях оставленный плуг на неоконченной борозде доказывал, что хозяина его неожиданно оторвали от труда и уничтожили надежды на хорошую жатву.

Около одного большого дерева подле дороги Аллиага увидал толпу альгвазилов и служителей инквизиции. Это были первые люди, которых встретил аббат, проехав довольно большое расстояние.

Альгвазилы и инквизиционные служители выстроились почтительно, когда увидали королевский экипаж. Тут аббат заметил позади них человек тридцать несчастных, бледных, полунагих людей обоего пола, которые были скованы по двое.

– Это что такое? – спросил аббат.

– Арагонские мавры, ваше преподобие, мы их везем в Валенсию, – отвечал почтительно сержант альгвазилов.

– Но в королевском повелении не сказано, чтобы их водили в цепях, как преступников.

– Да, ваше преподобие, но так удобнее. Легче усмотреть.

– А зачем вы их так оборвали?

– Мы осматривали, нет ли у них денег или золотых вещей. Но… стыдно сказать, ваше преподобие. У них нет ни маравидиса, тогда как мавры слыли все богатыми.

– Очень просто: им запрещено брать с собой имущество.

– Да, ваше преподобие, но они, еретики, так упрямы и злы, что все свои богатства зарыли в землю, и теперь ничего не найдешь. Никому оно не достанется.

«А! – подумал Аллиага. – На это, верно, Сандоваль и Лерма не рассчитывали».

И он приказал отворить дверцы кареты и вышел. Первый попавшийся ему на глаза мавр был молодой красивый мужчина с благородным лицом. Аллиага, вглядевшись в него, вспомнил, что видел этого мавра у Деласкара в Вальпараисо.

– Тебя, кажется, зовут Альгамаром? – спросил он ласково. – Ты из слуг Иесида?

Мавр вздрогнул.

– Не бойся, брат, – прибавил аббат, положив руку на его плечо, и шепнул ему: – Положись на меня.

При слове «брат» мавр посмотрел на аббата с удивлением, которое еще более увеличилось, когда альгвазилы, по приказанию Пикильо, развязали руки несчастного.

Аллиага подошел к другим. Мавры сидели и лежали в тени дерев.

– Вы шли издалека… устали! – сказал он.

– Мы сделали привал здесь, – отвечал сержант. – Надо одного молодца повесить.

– Это за что? – вскричал Пикильо.

– У него в поясе было зашито около сорока червонцев.

– И за это повесить?

– Да. Мы уж не с одним это сделали.

Аллиага вскрикнул от негодования, быстро подошел к приговоренному, взглянул на него и затрепетал от изумления.

– Гонгарельо, это вы? – вскричал он.

И Пикильо приказал развязать несчастного.

– Но по закону, ваше преподобие… кто утаит деньги или ценную вещь, тому определяется смертная казнь…

– Возвратите ему его сорок червонцев, – перебил аббат. – Дополнительное повеление дозволяет этим беднякам брать с собой необходимое для дороги.

– Но мне дано приказание его светлости, герцога-кардинала и Великого инквизитора.

– А у меня повеление от самого короля, – возразил Аллиага и показал сержанту дополнение, писанное собственной рукой Филиппа Третьего и с королевской печатью. – Этим повелением аббату, Луи Аллиаге, предоставлялась полная власть и распоряжение, в случае необходимости, во всех городах и местах, где он будет проезжать.

– А! Это другое дело! – сказал сержант, почтительно кланяясь. – Что прикажете, ваше преподобие?

– Развязать всех несчастных и пусть они идут свободно.

Потом, вынув из кареты мешок с золотом, он начал раздавать его маврам. Альгамару дал двойную долю.

– Но, ваше преподобие! – вскричал сержант. – По закону маврам запрещено уносить золото!

– Свое, – возразил аббат, – а это королевское. Принужденный для пользы церкви подписать повеление об изгнании, король желает по крайней мере смягчить зло, а потому и посылает меня. Как ваше имя, сержант?

– Карденио де ла Тромба.

– Духовник Его Величества короля Испанского поручает сеньору Карденио де ла Тромба этих несчастных. Ведите их небольшими переходами и без всяких притеснений. Я прежде вас приеду в Валенсию и увижу ваш отряд. Если кто лишится своего добра или потерпит притеснение, я взыщу с вас.

Сержант почтительно поклонился. Освобожденные от цепей мавры простирали к Аллиаге руки с благодарностью и благословляли его. Один Гонгарельо оставался еще в изумлении. Услышав голос Пикильо, он подумал, что старинный его знакомец пришел разделить с ними изгнание, но когда молодой монах заговорил тоном начальника и повелевал именем короля, то он заключил, что это его ангел-хранитель, и упал в ноги.

– Встань и садись в карету, – сказал Пикильо. – Я беру тебя к себе цирюльником. Сержант, я его доставлю в Валенсию.

– Но, ваше преподобие…

– Повинуйтесь доверенному короля! – с важностью возразил Аллиага.

Сержант низко поклонился и замолчал.

Цирюльник сел в карету с аббатом, который приветливо кивнул головой маврам в знак прощания и поезд двинулся. Гонгарельо насилу пришел в себя от всего виденного и слышанного.

– Где я? – спросил он наконец.

– Подле друга.

– Да, вы мой спаситель. Какой богатый экипаж!.. Неужели все это ваше?

– Нет, королевское.

Это слово еще более удивило бедного цирюльника.

В тот же день вечером они остановились в большой гостинице, где при одном имени аббата Луи Аллиаги, духовника короля, хозяин и все слуги засуетились с раболепием. Гонгарельо начинал также выказывать почтительность к такому важному лицу.

Когда пришло время садиться за стол, цирюльник едва осмелился присесть на кончике стула и боялся развернуть салфетку.

– Не церемонься, – сказал с улыбкой Пикильо, – я не хочу, чтобы мое могущество отнимало у тебя аппетит; ешь и пей, Гонгарельо.