Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 61)
– Вы монах! – вскричал он в отчаянии. – Вы добрый прекрасный человек… вы, иезуит! Это ужасно!.. И я… я один в этом виноват!.. Бог не простит меня…
Пикильо насилу успокоил доброго Гонгарельо. Уже на рассвете болтливый хозяин дал уснуть своему дорогому гостю. Но зато Пикильо проспал целый день. Вечером он решился ехать в Мадрид. Цирюльник переодел его в светское платье и вызвался сам довести гостя до места.
Но едва они отъехали три шага от дому, как их окружили альгвазилы. Оторопевшего Гонгарельо стащили с тележки, двое полицейских сели на его место и помчались быстрее, чем предполагал ехать цирюльник.
– Я погиб… по своей глупости! – говорил себе Пикильо. – Не здесь бы мне искать приюта. Это, верно, происки Жерома и Эскобара. – Но он скоро заметил, что его везут не в монастырь, а в Мадрид.
Тут он вспомнил, что его, верно, провожал кто-нибудь в черном плаще и подслушал его имя. Через несколько часов догадка его оправдалась, когда тележка остановилась у ворот палат инквизиции.
Поутру Пикильо представили полицмейстеру инквизиции.
Полицмейстер объявил ему, что по приказанию архиепископа Валенсийского Пикильо должен быть под стражей за отказ от крещения.
– Я окрещен, – сказал Пикильо.
– Окрещены? Странно! Ну так вы, верно, из монастыря иезуитов? – произнес полицмейстер.
– Я не иезуит, и не хочу им быть.
– Странно! Но я должен же задержать вас за что-нибудь.
И он написал:
– Напротив, – вскричал Пикильо, – я хочу быть вашим. Но мне нужна свобода.
– Потерпите, вас освободят не более как через месяц.
– Через месяц! Помилуйте, мне нельзя ждать. Мне нужна свобода, сейчас, сейчас, сию минуту: дело идет о жизни и смерти человека! Прошу вас сейчас же доложить Великому инквизитору, что мне необходимо лично говорить с герцогом Лермой. Я должен открыть ему тайну, только ему… тайну, от которой зависит спасение министра и государства. Отведите меня к нему, если не хотите за это отвечать!
– Неужели! Это удивительно!.. Но, однако, для вас я нарушу заведенный порядок и доложу, только смотрите, чтобы мне не попасть впросак.
– Не беспокойтесь, а лучше поспешите.
Пикильо отвели в темницу, полицмейстер доложил о нем скорее других. Прошла целая неделя, покуда доклад дошел до инквизитора, между тем Аллиага томился в темнице, и жизнь Аихи была в опасности.
Аиха по приезде из Толедо не хотела жить больше у графини д’Альтамиры. Сделавшись вдовой герцогиней Сантарем, полной над собой хозяйкой, она и Кармен предложила жить с ней. Графиня, разумеется, сопротивлялась этому, но ничего не могла сделать со статс-дамой и любимицей королевы.
Аиха почти каждый вечер была у королевы, и Маргарита никогда прежде не видала своего супруга у себя так часто. Король находил удовольствие в беседе с Аихой и уважал ее так истинно, что признавался в этом. Аиха не была честолюбива и вела себя очень честно и откровенно. Сделавшись любимицею королевы, она была довольна своей судьбой, особенно, когда увидала Иесида на свободе; но сердце ее еще страдало за Пикильо. Она знала, что нельзя ничем разрушить монашеского обета. Желала только освободить его от власти Жерома и Эскобара и знала: чтобы быть иезуитом нужен двухлетний срок.
Фернандо взбесился, узнав о Пикильо. Он вторично отправился в Хенаресский монастырь и строго и решительно требовал выдачи человека, которого уже там не было. Он не верил клятвам иезуитов, но наконец они его убедили.
Спровадив д’Альбайду, Жером и Эскобар догадались, что опасность становится ощутительна, и потому торопили графиню д’Альтамиру привести план свой в исполнение.
Встревоженная новым известием, Аиха провела всю ночь в беспокойстве. Не найдя никакого средства к освобождению несчастного, она решилась открыть все королеве, но Маргарита раньше полудня никого не принимала. Она с нетерпением дожидалась назначенного времени и пришла получасом раньше. Королева была в церкви. Это было в Буэн-Ретиро. Аиха дождалась возвращения королевы в приемной зале нижнего этажа, из которой были выходы в покои, в церковь и сад.
Встретив Хуаниту, Аиха узнала, что королева воротится из церкви по непредвиденному случаю еще позже обыкновенного. Утомленная и в изнеможении, Аиха села на диван.
– Какой ужасный жар! – сказала она.
– Не прикажите ли лимонаду, сеньора? Я вам принесу того, который приготовляю для королевы.
– Ах! Пожалуйста! Я очень рада выпить чего-нибудь.
Хуанита через несколько минут принесла стакан лимонаду; но Аиха, прислонясь в угол дивана, уснула.
– Бедная, как она утомилась! – подумала Хуанита и, поставив тихонько лимонад на стол, ушла.
Аиха крепко спала. Во сне она видела освобождение Пикильо.
В это время в дверях из сада появилась графиня д’Альтамира. Заметив Аиху, она остановилась, долго и пристально смотрела на спящую, и лицо ее то краснело, то бледнело, графиня трепетала.
– Воля Всевышнего… Он сам указывает случай! – подумала она, вспомнив слова иезуита.
Случай был самый удобный.
Графиня осмотрелась, – все тихо; прошла по зале мимо Аихи, та крепко спала. Графиня подошла к ней, еще раз пристально посмотрела на свою жертву, потом поспешно, вынув из кармана флакон, налила несколько капель в лимонад и вышла в сад.
Через несколько минут она заглянула в окно, но Аиха все спала, и полный стакан стоял на столе.
– Что же она, проснется или нет? – спрашивала себя графиня, и лицо ее пылало яростью и страхом.
Она хотела чем-нибудь разбудить Аиху, но, опасаясь быть замеченной, ушла в конец сада, где встретила несколько придворных дам, ожидавших возвращения королевы.
Через полчаса придворные дамы проходили через залу. Аихи уже не было, и стакан был пуст.
Глава III. Акт
Через несколько дней после этого происшествия тюремный смотритель инквизиции дон Мануэло Эсковедо получил записку Сандоваля внести в списки молодого монаха и проводить к герцогу Лерме для сообщения важных сведений. Пикильо уже совершенно отчаивался, но эта записка отворила ему ворота инквизиции. Все страдания, которые он претерпел в жизни, не могли сравниться с теми, какие он испытал в эти восемь дней. Он был почти подле Аихи, но не мог помочь ей. Теперь он свободно мог бежать к ней и отвратить ее смерть.
Подписав акт вступления в орден доминиканцев, он в сопровождении чиновника инквизиции отправился к герцогу Лерме, жившему в королевском дворце.
Долго он дожидался, потому что принимал секретарь и любимец Лермы, к тому же много было посетителей. Пикильо хотел говорить с самим Лермой, потому что не мог вверить государственную тайну секретарю. Он решился еще подождать и отправился в сад, где, прогуливаясь, не приметил, как очутился перед большим цветником самых редких и дорогих растений.
Пикильо чуть было не наткнулся на молодого человека, который срывал цветы в букет и так был занят своей работой, что не приметил прихода монаха.
– Кто вы? Что вам нужно? – спросил он вдруг, выпрямившись.
Пикильо смутился и не знал, что отвечать. Но молодой человек, рассмотрев одежду ордена святого Доминика, переменил выражение и почтительно поклонился.
– Извините, сеньор, – сказал Аллиага, – я, кажется, заблудился. Позвольте спросить… вы здешний?
– Да, я здешний! – отвечал незнакомец с улыбкой.
– Так будьте добры, покажите, как мне вернуться в приемную залу министра. Мне очень нужно его видеть, но кажется, нет никакой возможности, потому что там много народу.
– Я вам могу помочь!.. – сказал незнакомец.
– Как сеньор! Вы имеете здесь такое влияние? Благодарю вас! Сделайте милость доставьте мне случай видеться с министром, нельзя ли сейчас?
– Теперь нельзя. Но если хотите, то можете видеться с королем.
– С королем! – вскричал Пикильо с радостью, но потом одумался. – Да, но это всё не то!.. Дело касается более министра, ну да, впрочем, все равно! даже лучше, если я могу говорить с королем.
– И прекрасно, так пойдемте со мной.
И они пошли к королевским покоям.
Глава IV. Духовник королевы
– Как ваше имя, почтеннейший отец? – спросил дорогой незнакомец.
– Луи Аллиага.
– Аллиага! – вскричал он и остановился. – Вы не родственник ли Пикильо Аллиаге? Я бы очень желал знать, где он.
– Это я сам, сеньор.
– Вы!..
Незнакомец посмотрел на Пикильо так пристально, что тот смутился.
– Так это вас иезуиты принудили вступить в монашество, как мне говорил д’Альбайда?
– Да, сеньор, – отвечал Пикильо с удивлением, – но я, кажется, вижу вас в первый раз.
– Может быть, и я тоже.
– Почему же вы принимаете такое участие?