Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 31)

Уседа, конечно, никогда не имел мысли свергнуть своего отца, а надеялся по смерти его занять место любимца, но графиня д’Альтамира убедила его, что он мало-помалу усвоил себе ее идеи.

Уседа был человек не злой, но дурак, и дурак самый привлекательный, самый блестящий, который когда-либо расцветал при дворе; но дурак при хороших руководителях может далеко пойти, а как, это в точности еще не известно. Он был в хороших руках, и на него-то партия возложила свои надежды.

Как добрый родитель, герцог Лерма для того и воспитывал и выводил своего сына в люди, чтобы оставить ему место первого министра, но Уседа, по ограниченности способностей, а более по лености не мог участвовать в делах отца, хотя нередко отец принуждал его к этому.

Графиня д’Альтамира достаточно настроила его и успела объяснить, что отец и дядя не желают допускать его к участию в делах правительства. И это так удачно было рассчитано, что самолюбивый глупец до крайности оскорбился. После этого мало-помалу партия мстителей очень легко привела его к такому заключению: что для блага и спокойствия Испании герцог Лерма должен оставить свое место.

Глава VII. Таинственный ящик

В таком положении были дела, когда графиня д’Альтамира нечаянным приходом помешала герцогу Уседе уединиться в кабинете.

– Вы, графиня! – вскричал Уседа с восхищением. – Так рано!

– Я уезжаю… по семейным делам.

– Вы уезжаете?.. И я останусь один здесь, в Валладолиде!.. Но я умру со скуки!

– Для чего же вы приехали?

– Я приехал для вас, графиня… Как же оставаться в Мадриде, когда весь двор здесь? Подумают, что я нигде не нужен.

– Так вас не просили приехать?

– Нет.

– А! Значит, придворная газета говорила правду.

– Потому, что я так приказал.

– Ну это хорошо. В этом я узнаю ваш ум… ваш такт…

– Но скажите, пожалуйста, графиня, зачем двор здесь?.. Какая цель?..

– А вы не знаете?

– Нет. Мне нынче ничего не говорят!

– Да, правда. Вас слишком боятся.

– Я это замечаю. Но… потерпим и увидим… Так вы, графиня, говорите, что знаете?

– Да, я знаю это через королеву или лучше сказать, через ее неудовольствие, потому что она сама ничего тоже не говорит.

– Странно! Весь двор точно онемел…

– И скучен, как тюрьма… особенно, когда вас нет, герцог, вы хоть забавляете иногда короля своим остроумием.

– Да, чем же ему, бедному, забавляться, когда своего нет!

– Продолжайте, герцог, продолжайте! Нам необходимо забавлять и занимать короля: от этого зависит наш успех.

– Я это знаю, а потому и стараюсь, как могу. Но вы сказали, что королева…

– Да, королева очень недовольна и королем и министром. Лерма сначала испугался, как бы она не взяла власти над мужем, но она, кажется, уже ни во что не вмешивается.

– Так, стало быть, министр может быть спокоен?

– Не совсем. Маргарита имеет тесную дружбу с вдовой австрийского императора, сестрой Филиппа Второго.

– Что же из этого?

– Разве вы не знаете, что министр боится, что эти австрийские родственницы составят против него заговор? Он уже формально, повелением короля, запретил им быть наедине и говорить по-немецки. Но королева не послушалась, и поэтому, чтобы разлучить родственниц, Лерма перевез двор в Валладолид.

– Неужели для этого!

– Конечно, но это невероятно. Все это так мелочно! Этот народ так труслив! Нет никакого достоинства и широты взглядов! Одним словом, нет ничего такого, что могло бы быть у вас, герцог, если бы вы были на своем месте.

– Да, может быть, – отвечал Уседа, значительно улыбаясь. – Но что же делать! Надо ждать, может быть, и достигнем цели.

– И мы уже ближе к ней, чем вы думаете.

– Как так?

– Благодаря королеве, которая, сама того не зная, помогает нам. Но… смотрите… чтоб кто не подслушал нас!

Уседа пошел, запер главную дверь на задвижку и, вернувшись, с таинственным видом сел подле графини д’Альтамира.

– Несколько лет назад, – продолжала графиня вполголоса, – лет шесть или семь… вскоре после свадьбы… по приезде из Валенсии, между королем и его супругой произошла странная сцена. Маргарита воспользовалась правом молодой жены и вынудила у мужа милость одному человеку, который навлек на себя гнев министра…

– А, знаю, знаю! Это дон Хуан д’Агилар.

– Вы знаете? Это мой брат.

– Да! В то же время попал в милость и ваш племянник дон Фернандо д’Альбайда. Он… не знаю за что… был в темнице.

Уседа посовестился сказать, что он сам просил засадить его.

– Ну, так вам известно, – продолжала графиня. – Только, я думаю, ни вы и никто до сих пор не знает, почему мои родственники удостоилась таких милостей от королевы. Даже они сами не знают… Вследствие этого…

– И это знаю! А вследствие этого министр и Великий инквизитор, испуганные влиянием королевы, какое она может иметь в некоторые минуты, именем инквизиции вынудили короля дать клятву – никогда и ни в каких случаях не говорить с женой о делах государственных, особенно же не касаться этого предмета, когда они наедине.

Флоринда расхохоталась, но так громко, что Уседа смутился и старался унять ее.

– Графиня, что с вами? Полноте!.. Нас могут услышать…

– Что же? Разве нельзя и смеяться?

– В кабинете государственного человека? Помилуйте!

– Ну хорошо. Продолжайте. Вы, верно, также знаете ответ королевы, когда объявили ей это условие?

– Да. Маргарита с гордостью отвечала, что последняя мещанка в ее королевстве имеет право входить в дела мужа и что без этого доверия союз не существует; что она отныне считает себя уже незамужней и позволяет супругу запереться у себя в кабинете, а себе предоставляет право также уединенно запереться в своей спальне. И это, кажется, она исполнила.

– Вероятно, – отвечала Флоринда. – Но теперь мы находимся у того места, которое нам нужно. Маргарита сдержала свое слово. Это я знаю.

– Неужели она в самом деле так долго помнит зло?

– Напротив. Она совсем не гневлива. Она совершенно спокойна и равнодушна. Это для нее ничто. Даже можно сказать, что она с радостью воспользовалась этим случаем. Если бы она желала власти, то давно бы уже прибрала Филиппа к рукам.

– Так, стало быть, она совершенно бесчувственна и равнодушна?

– Ну, не думаю. Я постоянно наблюдаю за ней и нахожу, что она, совсем не честолюбива, не зла, не ревнива и даже вовсе не кокетка. У ней должна быть какая-нибудь страсть.

– Что вы? Нет!

– Отчего же нет? У всякой женщины может быть страсть… даже бывает и больше одной, а Маргарита женщина, следовательно и у ней есть страсти.

– Но к кому же?

– Если бы я это знала, то могла бы быть на ее месте. Но я со временем узнаю. А между тем мне кажется вероятным, что Его Католическое Величество, король всех Испаний и Индий, плохо переносит свое вдовство, и ваш дядюшка Сандоваль вообразил совершить государственное дело, а сделал непростительную глупость, когда разлучил мужа и жену. Но инквизиция ничего не понимает в этих делах! Зная характер Маргариты, я уверена, что она никогда не захотела бы управлять мужем, тогда как другая на ее месте…

– Вы думаете?

– Разумеется! – с живостью вскричала графиня. – В таком положении, в каком находится теперь король, женщина довольно молодая, хорошенькая, ловкая как раз взяла бы над ним такую власть, против которой в одну минуту погибла бы вся сила и могущество всех любимцев инквизиции.

– О, да это удивительная мысль! – вскричал герцог с таким видом удовольствия, как будто мысль эта принадлежала ему самому.

– Да, удивительная, но опасная. Мысль эта может обратиться против нас, если фаворитка не будет тесно с нами связана…