Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 33)
– Нет, совсем не знаком.
– Это письмо к вам от одной особы, которая поручает меня вашему покровительству.
– А, рекомендация!.. Хорошо… я после прочту.
И он, бросив письмо на стол, в груду прочих бумаг, с нетерпением прибавил:
– Лучше расскажи мне твое дело. Это будет гораздо короче и скорее. Что тебе нужно? Чего ты желаешь? Говори… я слушаю.
И герцог, подойдя к зеркалу, наложил на губы тонкий слой коралловой помады.
Нельзя было придумать положения более невыгодного, как это, для первого объяснения сына ее отцом. Пикильо, отер выступивший на лбу пот и, запинаясь, проговорил:
– Ваша светлость… конечно, помните… женщину… которую некогда… в Севилье… любили…
– Которую? Их там было довольно!
– Сеньору Аллиага.
– Я не знаю этого имени.
– Может быть, но это имя честное и благородное. Вы знали еще другое имя, менее почтенное, – Гиральда!
– Гиральда!.. А, вспомнил! Да я знал эту бедовую женщину… Прекрасный талант! Мы все почти с ума сходили по ней в Севилье… Что она еще существует?
– Да, и это ее письмо к вашей светлости.
– Теперь понял. Она просит помощи… или места в придворной труппе. Но теперь ей можно, конечно, играть только одних матерей.
При последнем слове Пикильо вздрогнул.
– Что она, я думаю, очень состарилась?
– Она моложе вашей светлости.
Слова эти задели за живое герцога, и он вскричал:
– В самом деле? Ну, в таком случае передай ей, любезный, что я посмотрю… прочитаю ее письмо.
– Нет, ваша светлость, не откладывайте, а потрудитесь прочесть сейчас же, – произнес твердо Пикильо.
– Это что значит? – вскричал герцог и гордо обернулся к Пикильо.
– Вы прочитайте это письмо, потому что оно вас касается.
Герцог взглянул на молодого человека с видом изумления и беспокойства и взял брошенное на стол письмо.
– Я не выйду отсюда до тех пор, пока вы не прочитаете, – прибавил Пикильо.
Герцог с нетерпением распечатал письмо, и при чтении его лицо то краснело, то бледнело. В каждой черте ясно отражались гнев и неудовольствие, но он овладел собой, презрительно улыбнулся и, бросив на Пикильо ледяной взгляд, сказал с насмешкой:
– Так вот какого рода поручение, которое вы имели честь принять на себя, сеньор кавалер.
– Тут чести очень мало, как для меня, так и для вас, герцог, – сухо произнес Пикильо. – Но я теперь вижу обоюдное унижение и стыд: вы унижены и пристыжены тем, что встречаете в лице моем своего сына, а я тем, что нахожу в вашей светлости своего отца.
– О, будь спокоен, любезный друг! – возразил герцог, бросая яростный взгляд на молодого человека. – Благодаря Богу, мы не такая близкая родня, как ты воображаешь. Люди в моем положении, довольно часто принуждены бывают слушать подобные притязания. Эта спекуляция стоит всякой другой.
– Это вы называете спекуляцией? – вскричал Пикильо с негодованием.
– Но согласись, любезный друг, что если бы я не был так богат и знатен, ты не пришел бы ко мне, и твоя мать, Гиральда, верно, кого-нибудь побогаче и важнее почтила бы этим подарком, который я не принимаю и не признаю, потому что многие могли бы оспорить его у меня, а я не охотник вести тяжбы.
– А, так-то! – вскричал Аллиага, выходя из себя. – Счастье ваше, что я сам еще в сомнении… В противном случае, вам бы не кончить этой речи. Вы остались бы навсегда в этом кабинете, даю клятву!
Герцог, испуганный яростью молодого человека, бросился к колокольчику и начал сильно звонить.
– Да, я теперь только хочу, чтоб вы мне доказали, что вы чужой! Тогда я по крайней мере буду в силах отмстить вам за обиду. Как вы ни знатны, но вы дадите мне в том ответ!
– Сейчас, сию минуту! Я не заставлю тебя долго ждать! – отвечал герцог, с совершенным спокойствием, увидев двух вошедших лакеев.
Он обратился к ним и сказал с достоинством:
– Вытолкать вон этого господина!
Пикильо с яростью хотел броситься на герцога, но лакеи быстро схватили его и, несмотря на отчаянное сопротивление, вытащили из кабинета.
– Запомните этот день! Запомните, герцог! – кричал Пикильо, задыхаясь от злости.
Больше лакеи не дали ему говорить.
Герцог остался один и на минуту почувствовал неудовольствие, казавшееся ему новым и непонятным. Но ему некогда было входить в такие мелочи, потому что его ожидало важное занятие.
Он принялся за капиллярный эликсир, а вечером ему нужно было идти к королю.
Глава IX. Возвращение в Мадрид
Оскорбленный, униженный и выгнанный из дому, Пикильо, с яростью в сердце, мечтая о мщении, бродил по улицам Валладолида и не знал, на чем остановиться и что предпринять.
Все надежды его рушились, все планы гибли, вся будущность казалась уничтоженной.
Как сказать Аихе о низости своего рождения, как объяснить стыд матери и признаться в унижении, отверженного и прогнанного своим отцом, выброшенного на улицу слугами! Нет, нет! Ни Аиха и вообще никто не будет знать настоящего его положения до тех пор, пока он не отыщет средств выйти из него и возвыситься в глазах других и в своих собственных.
Погруженный в эти мысли, он шел без всякой цели и нечаянно наткнулся на камердинера дона Фернандо д’Альбайды. В одно мгновение у Пикильо родилась мысль открыть все Фернандо и искать его помощи и совета. Но камердинер сказал, что на другой день приезда двора в Валладолид он отправился с поручением короля обратно, в Нидерланды, к своему генералу.
Весь мир, казалось, был против несчастного Пикильо: случайный отъезд Фернандо, на которого он возложил последнюю свою надежду, ясно доказывал ему, что не будет ни в чем успеха.
Голова его горела, во всем теле был сильный жар, когда он пришел в гостиницу, в которой остановился в Валладолиде. Он потребовал погонщика мулов и хотел сейчас же или по крайней мере на другой день ехать обратно в Мадрид и оттуда в Пампелуну. Там он мог рассказать хоть матери свое горе и унижение, ей одной открыться в этом, перед ней плакать и краснеть.
Но не было возможности к отправлению. Волнение, утомление от дороги, а в особенности огорчение, которое необходимо было скрыть в своем сердце, истощили его и повергли в горячку.
Один, без родных, не имея друзей, бедный молодой человек две недели пролежал в горячке.
К счастью, трактирщик и слуга были люди честные и добрые. Они смотрели за больным. Доктор, следивший за ним, дал волю природе, и Пикильо, благодаря своей молодости, миновал опасность, и через три недели совсем выздоровел.
Но этого нельзя было сказать об его кармане, потому что в два-три дня, проведенных в мечтах о новой жизни, Пикильо не успел сделаться знатным барином, и средства его истощились до крайности. Вооружась посохом, отправился он из Валладолида пешком, останавливаясь на пути в самых скромных посадах, питался по-испански, то есть коркой хлеба, порой плодами и несколькими глотками воды, так что пришел в Мадрид еще с оставшимися медными деньгами.
В доме Фернандо его приняли так же услужливо, как будто он приехал в экипаже и подали ему письмо, которое лежало уже более недели.
Пикильо взглянул на почерк, дрожащими руками распечатал и прочел:
Внизу приписано:
У Пикильо замерло сердце. Несмотря на неожиданную радость встретить Аиху в Мадриде, он почувствовал трепет во всех жилах. Он тотчас бросился в дом графини д’Альтамира, – его не впускали, но лишь только произнес свое имя, как все двери отворились. Когда он вошел в небольшую комнату, до которой его проводили, Аиха и Кармен сидели на диване, держась за руки. Обе были в черном и обе плакали…
Пикильо, взволнованный неизвестностью, остановился и, окинув взором комнату, спросил:
– Что с вами! Где ваш батюшка?
Кармен, закрыв лицо руками зарыдала.
– Что с ним? – спросил нетерпеливо Пикильо.
– Он умер! – отвечала с грустью Аиха.
Пикильо с минуту не мог прийти в себя.