Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 99)

А Кожоль между тем продолжал разговор с добродетельной Розалией.

– Как! Неужели твоя госпожа Пусета так влюблена в своего Шарля?

– Просто без ума.

– А он любит ее?

– Да, он ее обожает. Два настоящих голубка. Да чего! Для них целый год – одна весна.

– Но в таком случае этот бедняжка Шарль, который надеется встретить здесь свою возлюбленную, будет в отчаянии, не найдя ее. Я боюсь, что это расстроит нашу встречу. Пари держу, что он забудет прыгнуть мне на шею.

– Так он не ждет вас?

– Нет, я ему готовлю сюрприз… и, чтоб моя затея удалась вполне, я потребую от тебя услуги.

– Какой?

– Не докладывай ему, когда он придет, что я здесь, а Пусета уехала. Пусть он войдет… Не говори ни слова… а то испортишь радость, которую я думаю доставить ему своим милым обществом. Впоследствии он отблагодарит тебя, будь покойна.

– Ну так, когда я увижу, что он идет, я давай бог ноги… в кухню за первым блюдом.

– Да, это хорошая мысль… Таким образом мы выиграем время. А потом сядем за стол… мне это доставит блаженное удовольствие, потому что я голоден! О, как голоден!.. До того, что готов послать к черту своего друга Шарля, если он запоздает хоть на минуту.

– О! Вам нечего бояться. Солдат перед своим начальником не так точен, как Шарль, приходя к своей Пусете.

Указывая на стрелку циферблата, смуглая Розалия прибавила:

– Смотрите… судите сами. Часы начали свой бой – десять.

На пятом ударе, субретка вскричала:

– А что? Не говорила ли я?

И она указывала пальцем на арку подъезда, где сквозь спущенную сквозную занавесь Пьер увидел тень человека.

– Бегу в кухню за своим блюдом и предоставляю вам от сердца обнять друга, – сказала красивая девушка, убегая.

Минуту спустя входил Точильщик, веселый, оживленный, с нежным, полным любви, взглядом, надеясь видеть свою Пусету.

Вместо дорогого лица, ему представилась насмешливая физиономия Кожоля, сидящего за столом с повязанной на шее салфеткой. Граф крикнул ему самым радостным голосом:

– Э, поторапливайтесь же, любезный друг! Право, я умираю с голода, ожидая вас.

От этого неожиданного зрелища ошеломленный Точильщик отступил на шаг, собираясь бежать. Но за ним, сторожа дверь, стояли друзья графа, повинуясь приказу следовать за бледнолицым мужчиной, который войдет в дом. Глаза Точильщика метали молнии, а руки, внезапно опустившиеся в широкие карманы плаща, вновь появились с двумя пистолетами, нацеленными на Кожоля.

– Прикажи своим людям пропустить меня, или ты будешь убит, – сказал Шарль голосом, дрожавшим от бешенства.

Граф откинулся на спинку стула и засмеялся этой угрозе, говоря:

– А Пусета? Дурак!

Все произошло так быстро, что Точильщик сначала подумал лишь о грозившей ему опасности и средстве спастись. Но услышав имя любимой, он понял, что с ней что-то произошло, и оружие задрожало в его руке.

– Да, – продолжал Кожоль, – ты забываешь свою добрую малютку Пусету. Ведь она поплатится за твои необдуманные действия. Ну, бродяга! Отдай свое оружие этим господам и садись за стол. Мы потолкуем за бутылочкой вина о прелестной девушке.

В этом человеке – убийце и грабителе, ужасавшем села и деревни своими зверскими расправами, жило одно хорошее чувство. Глубокая любовь к комедиантке была единственной чувствительной струной его души, все остальное было ему – трын-трава. Он боготворил прекрасную блондинку со всею силою своего страстного, романтического сердца. Он чувствовал, что не стоит ее любви, но это и манило его: искренняя, беззаветно любящая и преданная женщина сумела покорить его неукротимую натуру нежным чувством. С нею он забывал, что он отверженный преступник; он чувствовал: счастье возможно для него, и всякая нечистая мысль покидала его в присутствии дорогого существа. Жажда крови, страх наказания, угрызения совести – все утихало мгновенно под сенью ее чистого, возвышенного чувства, и бесчеловечный разбойник обращался в покорного раба.

Мрачный, безмолвный, судорожно сжимая кулаки, Точильщик впился взглядом в Пьера, но словно не видел его. Мучительное беспокойство поглотило все его существо, и только одна мысль билась в голове.

– Что вы сделали с Пусетой?.. – повторял он, разбитый страхом за нее.

– Голубчик мой, мы – товарищи и я – умираем с голоду, так позвольте же нам поскорее проглотить что-нибудь. Что за глупости! У нас, слава богу, довольно времени поговорить о голубке… все приходит в свое время к тому, кто умеет выжидать… Вот я, например, не ждал ли одиннадцать месяцев, чтоб потребовать уплаты долга? Видишь, счастливая минута настала. Итак, пей и ешь… даже не ешь, если хочешь… Так как порции маловаты, то мы с друзьями с удовльствием воспользуемся твоим воздержанием.

Говоря так, молодой человек играл стаканом и вилкой, изображая чертовски голодного человека.

– Славное вино! – говорил он, щелкая языком. – Славное вино! Гозье! Рекомендую. Старое, цветистое, нежное, настоящее вино для знатока! Э-э! Точильщик, это ты подогревал ноги какому-нибудь гастроному, чтоб вытащить у него ключ от винного погреба?

Бандит в припадке ярости конвульсивно сжимал под столом ручку столового ножа. Кожоль увидал его движение.

– Знаешь, Шарль, не стесняйся. Если хочешь, я позову Розалию, и она приготовит тебе чашку флер-д’оранжевой воды… говорят, это отличное средство для успокоения нервов.

Точильщик схватился за голову дрожащими руками.

– Говорите же о Пусете, ради самого Неба! – бормотал он.

– А! Как хорошо звучит твое: «Ради самого Неба!» Безукоризненное подражание! Ты повторяешь даже интонацию… Вот, видишь ли – я при этом, конечно, не был – но так и слышится голос гонесского фермера, которому ты изжарил ноги в прошлую ночь… как говорил Ангелочек. Да, кстати, знаешь что с ним случилось! Мы оплакиваем его, нашего кроткого друга… Он стянул себе шею слишком туго галстуком и задохся.

Точильщик не отвечал, он сидел, мрачно насупившись, положив локти на стол, кусая кулаки, с глазами, налитыми кровью, и задыхаясь от сдерживаемой ярости. Он чувствовал, что враг использовал его единственную слабость и этим парализовал его волю и энергию.

– Теперь, – сказал Кожоль, отодвигая пустую тарелку, – побеседуем немножко и о наших делишках. Точильщик, не бойся говорить перед этими господами… Что до скромности, они немы, как две рыбы. Так что ты говорил?

– Отдайте мне Пусету, – повторял Шарль.

– Да ты дал мне ее на сохранение, что ли?

– Вы ее похитили!

– О! Уж и похитили – какое гадкое слово! Чем ты докажешь, что милая девушка не ушла добровольно, узнав, что ее возлюбленный – подлый негодяй?

Точильщик судорожно выпрямился.

– Вы лжете! – крикнул он.

– Ах ты! Мерзкий негодяй!

– Да, лжете! Послушайте, граф! Я смертельно ненавижу вас и, если я выпутаюсь из этой западни, я призову на помощь все силы души, чтоб изобрести средство отомстить вам – отправить на тот свет в адских мучениях.

– Ага! По крайней мере, вы откровенны сейчас.

– Если бы пришла эта минута мщения, – продолжал Точильщик, а вы просили бы у меня одного часа свободы, давши слово вернуться… я бы отпустил вас, уверенный в вашей чести. Вы лжете, да, лжете, говоря, что Пусета узнала, кто я таков. Один только человек мог открыть ей эту тайну, и этот человек – вы… но вы дали мне слово скрыть от нее истину… Поэтому вы лжете, утверждая, что Пусета узнала все.

Кожоль был тронут словами разбойника, воздававшего дань его честности.

– Да, Точильщик, ты прав. Твоя возлюбленная ровно ничего не знает.

С этим ответом вздох счастья вырвался из груди Шарля.

– Выслушай и ты меня, – продолжал граф. – Твои зверские злодейства меня не касаются. Рано или поздно ты дашь в них отчет правосудию. Если б я пригрозил выдать тебя полиции, то напрасно ждал бы твоей откровенности. Я знаю, что ты непреклонен, и даже страх смерти не развяжет твой язык. Только беспокойство за Пусету способно лишить тебя сил и осторожности. Я сделал верный ход, завладев твоей любовницей. Что готовит тебе будущее – не знаю и не хочу торопить твое падение. В этом – раз ты веришь моему слову – клянусь, что предоставлю правосудию действовать самому.

– Чего же вы хотите в таком случае? На каких условиях вернете мне мою женщину?

Кожоль взглянул Точильщику прямо в глаза и медленно произнес:

– Я тебе продаю ее.

Шарль, по-видимому, размышлял некоторое время, как будто старался прежде отгадать скрытые причины предложения своего противника.

– Сколько? – спросил он наконец.

– Миллионы!

– Надо по крайней мере определить сумму.

– Столько миллионов, сколько их в сокровище покойного Сюрко.

Загадочная улыбка мелькнула на губах поджигателя.

– Покойного Сюрко? – переспросил он.