Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 71)

– Через полчаса я вернулся в избу, чтоб вас освободить, но нашел погреб пустым. Вы ушли с молодым человеком.

И Шарль прибавил после короткого молчания:

– Ведь это был молодой человек, не правда ли?

Елена, опасаясь за Ивона, равнодушно произнесла:

– Молодой человек? О! Право, я не могу утверждать: в погребе была кромешная тьма.

– Но, выйдя на свободу, вы могли рассмотреть своего спутника?

– Была еще ночь.

– Ночь, однако, довольно светлая. Вы сами только что сказали, что меня узнали, когда я бежал от синих.

– Да, возможно, но мне не пришло в голову разглядывать этого молодого человека… вы же настаиваете на том, что он молод.

– При вас Генюк сказал мне, что ему двадцать четыре года.

– Я, конечно, не обратила на это внимания.

Шарль понял, что девушка хитрила, но не выказал ни малейшего нетерпения. Он продолжал тем же тоном: – Пусть так! Но во время длинной дороги вы и днем видели его лицо.

Она с удивлением посмотрела на Шарля.

– С чего вы взяли, что мы путешествовали вместе целый день? Напротив, мы расстались сразку, как…

Разносчик резко прервал ее:

– Постарайтесь не лгать. Я знаю, что по дороге вы заходили отдохнуть к Рифоэлю. Сегодня утром я видел Порника, который проводил вас в Ренн.

Елена поняла, что отговорки теперь были бесполезны, и сухо возразила:

– Хорошо, сознаюсь, это был молодой человек. Что же дальше?

– Как его имя?

– Не знаю.

Шарль пристально взглянул на нее, чтоб понять: не лукавит ли она снова.

– Повторяю снова: не знаю, – подтвердила Елена.

Он пожал плечами, говоря:

– Нет нужды в имени. Я сам узнаю его, когда захочу узнать. Но тут есть один вопрос, который можете разрешить лишь вы.

– Какой?

– Любите ли вы его? – медленно выговорил Шарль.

– О! – воскликнула Елена. – Подобный вопрос…

– Да или нет, отвечайте. Вы любите его? – повторил молодой человек отрывисто.

Елена подумала об опасности, которую могла навлечь на голову Ивона.

– Нет, – твердо ответила она.

Этот тон, казалось, успокоил разносчика, потому что он тотчас же прибавил: – Тем лучше!

И продолжал более мягким голосом:

– Мадемуазель, когда ваш дедушка поручал вас мне перед взятием Савенея, я поклялся охранять вас. Я спас вас от гусар, убивавших ваших товарищей на Монтуарской дороге. Целую ночь я нес вас на руках, когда вы были в обмороке. Когда вы спали, я защищал вас от нападок одного мятежника, Жана Шуана, советовавшего мне бросить вас. У Генюка я успел спасти вас, спустив в погреб, и это рискуя собственной жизнью, ведь ничто не мешало мне спрятаться вместе с вами. Но я предпочел навлечь на себя опасность – лишь бы охранить вас… а платой за это, вы знаете, могла бы стать – смерть… которую синие показали мне очень близко. Как только я спасся, первая моя мысль была о вас, и я вернулся, чтоб освободить вас.

После минутного молчания Шарль продолжал:

– Правильно ли я поступил, мадемуазель?

– Да, – откровенно ответила Елена, в тайне сознававшая, что этот человек не раз доказывал ей свою преданность.

Но все-таки она чувствовала к нему какое-то инстинктивное отвращение.

– Как вы думаете: заслуживает ли мое поведение награды? – сказал он.

– Жаль, что теперь у меня нет богатства, отнятого у меня войной, я бы…

Разносчик улыбнулся.

– О! – сказал он. – Не золота мне надо. Я желаю другой награды.

«Он сейчас заговорит о любви», – подумала Елена.

– То, что я от вас потребую, покажется вам весьма странным.

– Говорите, – сказала мадемуазель Валеран, уже готовая выслушать признание.

После короткого колебанья он сказал серьезным голосом:

– Мадемуазель, я хочу располагать тремя годами вашей жизни.

При этом удивительном требовании Елена выпрямилась, ошеломленная.

– С какой целью? – осторожно спросила она.

– Цель останется неизвестна вам. В продолжение трех лет вы будете исполнять обязанность, которую я на вас возложу, как бы нелепа она вам ни казалась. Может быть, пройдет этот срок и мне не нужны будут больше ваши услуги. Тогда вы станете свободны. Но может случиться, что завтра или даже накануне последнего дня нашего договора я выставлю вам требование, которому вы обязаны тотчас повиноваться… Словом, в этот срок я буду волен… даже связать вас брачным союзом.

– С вами, может быть? – спросила девушка, вновь обретя хладнокровие.

– О нет! – ответил разносчик с улыбкой. – Не со мной, потому что тогда я не ручаюсь, что смогу сдержать данное слово.

– Как так?

– Если вы выйдете за меня замуж, то по окончании срока уговора, когда придет время освободить вас, я не сделаю ничего во вред себе. Между тем как связанная с другим вы получаете полную свободу, когда пробьет последний час последнего дня вашей услуги.

– Каким способом?

– Самым простым… став вдовой, – сказал Шарль, вновь улыбнувшись.

Этот ответ бросил ее в дрожь. Она чувствовала, что негодяй хотел сделать из нее орудие какого-то ужасного замысла, и это мрачное обещание освободить ее, сделав вдовою, доказывало девушке, что он ни в грош не ставил жизнь человека.

Разносчик опять заговорил после непродолжительного молчания:

– Вы очень молоды, и в ваши лета три года не много значат в сравнении с целой жизнью. В день освобождения ваша красота еще не достигнет полного расцвета.

– Но в мои лета, как вы говорите, нельзя отгадать, какой станет женщина через несколько лет.

Он покачал головой.

– Нет, – сказал он, – вы именно та, которая мне нужна. Я оценил вас в опасности. Вы энергичны, мужественны и рано повзрослели в несчастье. Другая не будет обладать одновременно вашей неустрашимостью и поразительной красотой. И наконец, на другую я не буду иметь тех прав, какие имею на вас.

– Какие права? – спросила Елена голосом, полным гордого негодования.

– Права на вашу признательность, в которой вы только что сознались, – ответил Шарль насмешливо.

– Не может ли моя признательность быть доказана иначе, чем вы предлагаете?

– А какие другие способы находятся в вашем распоряжении? – презрительно обронил он. – Война разорила вас и лишила всякой опоры. Самая жизнь ваша в опасности, и с минуты на минуту палач может наложить на вас руку, моя прекрасная вандеянка! Что ж остается, чего бы я мог требовать? Может быть, вашей красоты? Но я был властен над ней все время по дороге в Бен. Я мог бы задушить вас, обесчестив сначала. Кто бы стал беспокоиться об одном лишнем трупе, когда они валяются везде тысячами, их столько, сколько деревьев в стране? Да, сознаюсь, одну минуту это желание овладело мной, когда я держал вас в своих объятиях.