Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 73)

Бандит хорошо понимал, что он в безопасности только в городе, несмотря на пребывшее из Парижа предписание об его аресте.

– Ба! – рассуждал он. – Оказав какую-нибудь услугу синим, всегда можно выиграть себе помилование. Если я буду им нужен, они забудут отослать меня в Париж. Да и то, если им удастся наконец схватить меня за шиворот. А от шуанов я не надеюсь ни на какую прибыль. Что толковать с дикарями, в языке которых я ни бельмеса не смыслю…

Шагая возле лошади – так как не хотел трястись в телеге по изрытой дороге – Барассен не раз замечал, как из-за куста сверкало дуло ружья какого-нибудь притаившегося шуана.

– Да, – шептал он, – пребывание в этих окрестностях очень нездорово для меня. Что за чертовщина влезла мне в голову – направиться в Бретань? Как будто я буду в большей безопасности в стороне, опустошенной войною! А я-то надеялся поразжиться грабежом! Да, странная мысль!

Взвесив все шансы избежать опасности, он наконец принял решение.

– Верно, мне покойнее будет в городе. Сначала я доберусь до Ренна, потом перейду в Брест, если в Ренне не найдется никакого путного занятия для такого славного молодца, как я. Из Бреста – в Лориен, Рошфор или, наконец, в Нант, пока не найду где случая обделать хорошенькое дельце.

Он прибавил с грубым смехом:

– Путешествие для меня легко теперь, когда я еду в повозке.

С рассветом, позволявшим ему лучше править по овражистой дороге, великан почувствовал усталость и взобрался на телегу. Тогда он и увидел лежавшие там товары.

– Какое счастье! – обрадовался он. – А я воображал, что разжился пустым экипажем. Сколочу-ка я денежку на базаре в Ренне! С капитальцем я отыщу двух-трех настоящих молодцов и с ними – за проектик.

Лошадь шла вперед, пока Барассен развивал свои честные планы, и наконец путник увидел, что недалек конец его беспокойств.

– Сегодня, – говорил он, – я буду ночевать в Ренне, в хорошей постели. А! Наконец-то я вознагражу себя за все невзгоды, отдохнув два, лучше – три дня, по крайней мере.

Вдруг он прервал свои рассуждения и озадаченно воскликнул:

– Как! Опять эта проклятая шутка… еще днем! Удивительно.

Возле телеги раздался крик совы – призыв шуанов.

Осторожный Барассен остановил лошадь, сошел на землю и обошел вокруг телеги. На дороге никого не было – его взгляд везде встречал безлюдную пустыню. Вдали раздавались крики шуанов, но сами мятежники оставались невидимы.

– В конце концов, – решил он, – этим людям не до меня. Пускай себе делают свое дело.

Он опять влез в телегу, но едва устроился на сиденье, как тот же крик повторился два раза очень близко от него и с переливом, вероятно, заключавшим в себе тайный смысл.

Невольно он вздрогнул и прошептал:

– Следует поскорее убираться. Не по вкусу мне этот концерт с невидимыми музыкантами.

Он стегнул кнутом исхудалую клячу, и та понеслась вялой рысью.

Через четверть часа Барассен успокоился и продолжал свой монолог:

– В самом деле, чего мне бояться этих людей? Решительно нечего. Если мне и светит неприятность, то, конечно, от того, у кого я позаимствовал повозку. Он, должно быть, заснул в кухне, где я оставил его вчера, а я-то, не отдыхая, шел вперед всю ночь. И так, когда он проснулся сегодня утром, я уже слишком много намотал, чтоб он был в состоянии догнать меня. Ну храбрей! Все обстоит благополучно для милого сынка моей матери.

Весело напевая, гигант продолжал свой путь, не подозревая, что под дном телеги он перевозил в корзине именно того, с кем бы не желал повстречаться. Шарль с быстротой скорохода догнал вора и спокойно улегся в корзину под экипажем. Великан бы перестал радовался, если б мог подозревать значение обоих призывов Шарля, раздавшихся, когда телега остановилась. Первый зов собрал рассеянных по окрестности шуанов. Второй сигнал повелевал им следовать за телегой вдоль дороги. А добряк Барассен беспечно продолжал свое путешествие, и не подозревая о таинственной шайке, которая сопровождала его в пути.

Шарлю легко было бы на открытом месте остановить вора и отнять у него свое добро, но он прежде всего хотел узнать наверняка, кто был в действительности этот бесстыдный малый, так потешивший его в хижине Генюка.

Мало-помалу день клонился к вечеру.

– Э-э! – бормотал счастливый Барассен. – Я знаю кое-кого, кто сегодня как следует выспится.

Со дня бегства из Парижа он спал только под открытым небом и теперь помышлял, как о празднике, о возможности растянуться на чистых простынях.

В сумерки плут проезжал мимо Ивона и Елены, которые, по совету Порника, выжидали за кустарником наступления ночи, чтоб под защитой темноты войти в Ренн.

Слабый отблеск дневного света брезжил еще, когда гигант увидел вдали городские стены.

– Я на верной дороге – вперед! И через полчаса в городе!

Когда на землю опустилась ночь, он предоставил лошади самой идти в темноте. Нечего было теперь беспокоиться о направлении. Город находился перед ним, и беспечный путешественник с блаженным спокойствием помышлял о близком отдыхе. Но вдруг лошадь встала. Барассен замахал кнутом. Но животное замерло как вкопанное.

В ту же минуту телегу окружили пять-шесть теней, поднявших за раз крик на бретонском наречии, непонятном для Барассена.

– У, у! – произнес он. – Похоже, дела мои пошли не так.

В эту минуту справа на дороге вспыхнул факел.

Тогда верзила различил в ночном мраке очертания огромного ветхого дома. Во время войны жители так тщательно закрывали на ночь двери, ставни и все щели, чтоб изнутри по проскользнул луч света, что путешественник мог идти в темноте у самого дома, не подозревая о его соседстве.

– А! Вот наш путешественник! – весело крикнул по-французски человек с фонарем в руке.

– Ага! Так я въехал в Ренн? – спросил Барассен, щурясь на свет.

– Нет, вы от него на расстоянии трех ружейных выстрелов. Да только в эти печальные времена моей гостинице пришлось бы совсем худо, если б я не вздумал маленько заворачивать путешественников, едущих в город.

Видя, что гигант смотрел тревожно на пятерых парней с подозрительными лицами, окружавших телегу, трактирщик прибавил: – Это мои прислужники; они явились на шум колес вашей телеги, чтоб отпрячь лошадь и снести ваши вещи.

– Мне очень жаль, что я причинил им напрасное беспокойство, потому что мне непременно надо быть в Ренне, и каким бы ни было расстояние до города, я не могу остановиться на дороге, – сказал Барассен, подбирая вожжи, чтоб хлестнуть лошадь.

– А, если у вас в Ренне дела, не терпящие отлагательства, то я отказываюсь от своего намерения залучить вас к себе, – любезно отвечал трактирщик, делая знак своим людям, чтобы они очистили дорогу для лошади.

– А мне очень жаль, что я не могу остановиться у вас. Но, вы понимаете, дела прежде всего, – сказал путешественник, стараясь в свою очередь быть любезным.

– Как же! Это совершенно справедливо.

Гигант поднял кнут, чтоб ударить лошадь.

– А! Кстати, – сказал трактирщик, – раз уж вы едете в город, окажите мне услугу.

– С удовольствием. Какую?

– Скажите Карюжу, что завтра утром я буду у него.

– А где я увижу Карюжа? – спросил великан, опуская кнут на спину лошади, которая тронулась шагом.

Трактирщик пошел за ним, крича:

– Когда вы доедете до ворот Ренна, Карюж, начальник поста, потребует у вас бумаги.

При этих словах Барассен так сильно дернул вожжи, что, если б удила не разлетелись пополам, они рассекли бы лошадь от рта до хвоста. Осмотр бумаг не входил в его планы.

– Так что ж? Разве вы не едете? – спросил удивленный трактирщик.

– Я думаю, что со мной что-то случилось, посветите-ка своим факелом.

– Так это правда. Удила лопнули… А! Вот счастливый случай для меня. Потому что если только вы не захотите довести животное за уши до Ренна, то должны оставить его и вашу телегу до завтрашнего утра здесь, а вам остается отправиться в город пешком.

– Зачем же мне уходить, дорогой хозяин? Вы так любезно приглашали меня остановиться у вас, что я просто не могу отказаться, – сказал, улыбаясь, Барассен, вылезая из телеги.

– А ваши спешные дела?

– Завтра на рассвете я выеду, – отвечал он, следуя за хозяином, освещавшим дорогу факелом.

Трактирные слуги остались, чтоб выпрячь лошадь и вдвинуть телегу в сарай.

В эту эпоху бретонские гостиницы поражали своей простотой. В них гость чувствовал себя немножко удобнее, нежели под открытым небом, вот и все.

Весь нижний этаж был занят кухней, служившей также общей залой. Над ней находились три или четыре обширные комнаты с несколькими кроватями для путешественников. Первый прибывший мог выбирать себе постель – привилегия драгоценная при сквозном ветре, дующем через разбитые окна. Все стремились к кровати в уголке. Что до стола, не покрытого скатертью, то он предлагал пищу весьма скудную: ржаной хлеб, очень редко – говядину и вино, которое за неимением стаканов пили прямо из горшка.

Можно было подумать, что Барассена ждали и специально для него уже накрыли ужин.

Садясь за стол гость спросил:

– Хороши ли у вас постели?

– Отличные. Вас доставит хлопот только выбор; ведь вы мой единственный постоялец.