Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 64)

На голову она надела простой батистовый чепец без лент. Имея только одну пару обуви, она сохранила свои траурные черные чулки и прюнелевые башмаки, которые служили ей в продолжении семидесятидневного пребывания ее в Консьержери.

– Бедная женщина! – невольно прошептала Елена, слушавшая рассказ Барассена, затаив дыхание.

Отерев катившиеся слезы, она сказала:

– Продолжайте.

– Вот все, что передала мне Розалия, не видавшая ничего больше, потому что в конце концов она не вытерпела и убежала в угол, обливаясь слезами.

– Вы больше ничего не знаете?

– О, как же! Но остальное я узнал от сторожа Ларивьера, присутствовавшего при королеве до конца.

– Я вас слушаю.

– В десять часов утра жена Лебо отправила Ларивьера за посудой, в которой подавался два часа тому назад бульон. Входя в тюрьму, он увидел приближавшихся судей в сопровождении регистратора Фабрициуса. Мария-Антуанетта, стоявшая на коленях у соломенной постели, приподнялась, чтоб встретить их.

– Будьте внимательны, – произнес президент, – вам прочтут приговор.

Все открыли свое лицо… чего они никогда не делали.

– Не стоит утруждать себя, – отвечала она. – Я хорошо знаю свою участь.

– Необходимо, чтобы приговор был прочитан вам еще раз, – возразил президент.

Она не возражала, и регистратор начал оглашать приговор. Когда он произносил последние слова, в тюрьму вошел Генрих Сансон, главный палач, рослый молодой человек.

Подойдя к ней, он сказал:

– Позвольте ваши руки.

Королева отшатнулась с криком:

– Неужели вы еще хотите связать мне руки! Королю этого не делали!

Судьи обратились к Сансону:

– Исполняй свою обязанность.

– О Боже Великий! – шептала бедняжка.

Получив приказ, палач грубо схватил ее руки и скрутил за спиной. Она подняла глаза к небу, но уже не плакала.

Связав королеве руки, Сансон стащил с головы ее чепец и отрезал волосы. Королева, чувствуя прикосновение стали и думая, что ее хотят убить в тюрьме, быстро обернулась и увидела, что палач скручивал ее волосы и клал их в карман.

– Подай их сюда, – приказал президент, отнимая волосы, которые потом были сожжены в прихожей Консьержери.

Приготовленная к казни, Мария-Антуанетта стояла, прислонясь одним плечом к стене, в ожидании телеги…

На этом слове история Барассена была прервана несколькими громкими ударами.

– Синие! – пробормотал испуганный верзила.

Стук разбудил бретонца Генюка, уснувшего во время рассказа на французском языке, из которого он ровно ничего не понимал.

– Генюк, стучат. Это, без сомнения, республиканские солдаты, – сказал проводник.

Удары повторились.

Крестьянин улыбнулся, услыхав их.

– Нет, – ответил он, – это не синие. Это другой.

– Какой другой? – спросила Елена.

– Так вы не помните, что я вам говорил? Кроме этого великана я принял в свой дом еще преследуемого вандейца. Сегодня утром республиканцы обшарили здесь каждый угол, но не нашли его. Теперь, должно быть, молодец соскучился в своем тайнике и просит выпустить его на свет божий.

– Так отворим ему, – сказала мадемуазель Валеран.

По приглашению Елены Генюк поднялся со скамьи, чтоб идти освобождать заключенного, но прежде чем он успел сделать движение к его убежищу, Шарль быстро сказал ему: – Не трогайся с места, нет никакой надобности указывать этому громадному черту потаенное место.

– Ты ему не доверяешь?

– Боюсь, что синие правы, уверяя, что это отъявленный мошенник.

– Можно выдать его, и они тогда меньше будут наблюдать за моей избушкой, а я тем временем помогу бежать другому.

– Фи! Измена – скверное дело, даже с подобным негодяем. Пусть он сам освободит нас от себя, спровадим его отсюда.

Во время этого короткого разговора, которого он не мог понять, Барассен, бледнея и дрожа, прислушивался к ударам, раздававшимся все чаще и сильнее, и, как казалось ему, шедшим снаружи.

Шарль подошел к нему.

– Вот и синие, – сказал он по-французски. – Ты мечтаешь о встрече с ними?

– Черт их побери! Нисколько! – ответил Барассен, забывая о своем графском звании.

– Я тебя спрашиваю потому, что республиканцы бегают по всей стране, повторяя везде, что отыскивают какого-то негодяя, чтоб отослать его к Фукье-Тенвилю, который хочет поболтать с ним с четверть часочка.

– Да очень скверные четверть часочка! – прошептал гигант.

– Кажется, этот бандит высокого роста… как ты, так что немудрено принять тебя за него. Итак, если хочешь воспользоваться хорошим советом…

– Каким?! – спросил тот поспешно.

– Проскользни через двор и беги в поля, пока синие не выломали дверь.

– С удовольствием… с величайшим удовольствием.

Шарль сделал знак крестьянину, и тот отпер дверь на двор.

Барассен бросился вон, но, дойдя до порога, обернулся и нагло заявил:

– Если я бегу, то единственно для того, чтоб не погибло со мной имя моих предков, потому что я последний в своем роду.

И он скрылся в темноте.

Генюк приладил за ним задвижку.

Елена ни слова не проронила при этом разговоре. Стряхнув с себя тяжелое чувство, рожденное рассказом о Марии-Антуанетте, она принялась разглядывать гиганта и скоро отгадала настоящую личность под украденным титулом. Она поняла мысль проводника, желавшего удалить свидетеля, который мог бы стать доносчиком в минуту опасности, стараясь тем спасти себя.

Все трое прислушивались сначала к стихающим шагам обманщика-Барассена.

– Лишь бы он не вздумал спрятаться в твою повозку вместо того, чтоб бежать, – сказал крестьянин проводнику.

– Нет. Наш господчик понимает, что ему не поздоровится в нашем краю, и воспользуется ночью, чтоб улепетнуть подальше.

– Скорей же к потаенному месту! – вскричала девушка.

– Тем более что молодой человек, по-видимому, теряет терпение, – ответил Генюк.

– А! Это молодой человек? – спросил проводник.

– На вид ему не больше двадцати четырех.

– Он ранен?

– Немного контужен. Куда больше он изнемог от голода и усталости. Два дня он уже просидел там и почти все время спал от утомления. А теперь, вероятно, голод разбудил его.