Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 48)
Прочитав этот таинственный список, называвший, казалось, сокровища Тысячи и одной ночи, молодые люди призадумались.
Наконец Лоретта прервала молчание:
– Можно подумать, что женщина плакала, в то время как писала эти строки.
Она указала некоторые места, где чернила расползлись, как будто от влаги.
Не отвечая ей, Ивон не сводил глаз с письма, ища в нем хоть какую-то подсказку.
«Если бы мой добрый Собачий Нос был здесь, – думал он, – он живо разгадал был смысл этой записки».
Трепетный голос вдовы прервал его размышления.
– Ну что ж, Ивон? – сказала она.
– Милая Лоретта, я сказал уже вам, надо вооружиться храбростью, – нотариус не солгал, говоря, что вам грозит опасность, если существование этой бумажки будет известно третьему лицу.
И он медленно добавил:
– Все говорит о том, что этот третий существует.
– Объяснитесь, друг мой.
– Кому принадлежало это богатство? Неизвестно. Каким образом Сюрко со своим приятелем стали обладателями этой записки? Не могу сказать. Может быть, они вырвали у женщины признание угрозами или силой. Она должна была писать эту записку под давлением страха и принуждения, о чем свидетельствуют следы слез и особенно фраза, прибавленная на обороте листа: «Клянусь вечным блаженством, что высказала здесь всю правду».
– Это верно! – согласилась Лоретта, слушавшая с трепетом.
Бералек продолжал:
– Овладев этим признанием, Сюрко с союзником унесли сокровище, может быть, сначала избавившись от своей жертвы. Но во время революционных волнений и опасностей они не посмели пользоваться им и зарыли в доме у одного из них. Потом, чтобы тот, у кого хранился залог, не обворовал сообщника во время дележа, они оставили эту бумажку, определявшую ценность их общей добычи. Потом они выжидали подходящего момента, но смерть унесла их раньше, одного за другим. Итак, клад до сих пор хранится в каком-нибудь тайнике…
Ивон вдруг прервал свою речь.
Его озарила новая мысль.
Он взял руку вдовы и прошептал:
– Я отгадал, Лоретта. Клад здесь, в этом доме… я уверен. И вот откуда опасность.
– Но какая опасность? – прошептала молодая женщина в страхе.
– Другое лицо знает о существовании этого клада и приходит сюда ночью. Тогда с помощью своего сообщника Лебика они переворачивают все в доме вверх дном, а в это время наркотик держит вас в оковах свинцового сна. Убежденные, что вам ничего не известно о сокровище, они решили, что было бы бесполезно убивать вас или вырвать признание какой-нибудь пыткой.
– В таком случае, – сказала Лоретта, – если они не усыпляли меня уже почти семь месяцев, стало быть они открыли это скрытое место?
Бералек покачал головой.
– Нет, мой бедный друг. Если б сокровище было найдено, Лебик давным-давно покинул бы вас… а вы видите, он здесь, держит ухо востро и не смыкает глаз.
– Если они щадили меня до сих пор, зачем же теперь будут беспокоить?
– Потому что вы погибли, коль скоро они узнают, что вам известна эта тайна. Если уж семь месяцев, как они рассудили не усыплять вас, то это только потому, что им не удалось найти клада и они или все ожидают неожиданного указания или приискивают новое средство, с помощью которого могли бы напасть на след… Поверьте, Лоретта, присутствие Лебика в этом доме указывает на неудачу в их поисках.
Вдова понимала, что Бералек прав, но, несмотря на это, она тщетно старалась оградиться от тревожных мыслей, которые с новой силой возвращались к ней.
– Но, – возразила она, – Лебик попал к нам в дом задолго до смерти мужа, когда Сюрко был в состоянии постоять сам за свое сокровище…
Но тут она запнулась, бледнея и дрожа. В ее памяти всплыли буквы, намалеванные на спине камзола Сюрко.
– О! понимаю, понимаю!.. – выговорила она упавшим голосом.
– Что понимаете?
– Эти знаки мелом означали смертный приговор, и Лебик исполнил его. Они убили моего мужа!..
Едва она произнесла эти слова, как Бералек бросился к ней и скороговоркой прошептал:
– Ради самого Неба! Скройте ваше расстройство – или мы погибли. Я слышу, что идет Лебик.
Шаги гиганта потрясали лестницу. Минуту спустя он постучал в дверь.
– Войдите, – сказала Лоретта, еще бледная, но превозмогшая отвращение, внушенное ей этим человеком.
Ивон не дал ему времени заговорить и весело вскричал:
– А! Постой-ка, господин Лебик, скажи, как ты сумел околдовать свою госпожу!
– Я! – возразил гигант, остановив на своей хозяйке бессмысленный взгляд.
– Вот уж битый час, как я уговариваю ее принять предложение, которое ей делают. Знаешь, почему она отказывает? Не хочет расстаться с тобой… с своим покровителем, говорит она.
– Ба! Хозяйка будет счастливее, оставаясь вдовой.
– Кто тебе сказал, что дело идет о муже? – Лебик разразился своим громовым смехом.
– Что тут нужно нотариусу, если не хлопотать о муже.
– Вот как! Да ты не так глуп, как я думал! – вскричал Бералек, разыгрывая удивление.
– О, господин Ивон, не надо смеяться над моим добрым Лебиком, – сказала Лоретта, достаточно собравшись с духом, чтоб принять участие в разговоре.
– А! Госпожа Сюрко, я уважаю вашу страстную преданность этому парню, но позвольте, однако, подтрунить над изящным кавалером, которого вы себе избираете.
– Да, смейтесь, смейтесь, – возразил Лебик. – Я сумею защитить госпожу, когда вы уедете.
– Ты во сне видел, что я еду?
– Я пришел сказать вам, что за вами приехал какой-то родственник, бретонец, и ждет вас внизу.
Вдова и кавалер обменялись удивленными взглядами. Лебик продолжал, задыхаясь от смеха:
– Вот уж господчик, который не промотал свою молодость на головоломню над французским языком… он знает слов двадцать, не более… последний рыночной осел больше смыслит. Ого! Он болтает на таком жаргоне, что я из всего понял одно только – ваше имя… и потом, что за уморительный наряд! Настоящий шут! Да, уж эти бретонцы!.. Страх, как смешно одеваются.
Пока верзила покатывался со смеху, Ивон имел время преодолеть смущение, внушенное этой неожиданной новостью.
«Может быть, это Кожоль вернулся из Бретани, куда, вероятно, уехал восемь месяцев тому назад, думая найти меня там», – подумал он.
Он обратился к Лебику.
– Веди сюда этого родственника.
– Да, как же! Пойдите, попробуйте сказать ему, чтоб он шел сюда, это все равно что в решето воду лить. Такой дикарь знает разве только собачий язык!
Он вышел на лестницу и, нагнувшись через перила, крикнул: