Эжен Шаветт – Тайны французской революции (страница 38)

– Кажется, этот способ удачен… я буду употреблять его с дамами, – спокойно заметил молодой человек, догадавшись, что начальник не хотел объяснять, как Купидон потерял свой нос.

Через десять минуть граф исправно уписывал свой завтрак, накрытый на открытом дворе, пока бандиты из конвоя, усевшись вокруг него на землю, поедали провизию из своих котомок.

За завтраком Пьер не переставал думать о носе Купидона и странном рассказе начальника. Собачий Нос не зря прославился своим талантом во всем доходить до истины, потому что вскоре неожиданно напал на интересное соображение: «Э-ге! Шутка шуткой, а начальник сказал мне почти правду о носе Купидона». Кожоль вспомнил таинственную шайку, обезображивавшую своих мертвецов с заботливостью, доказательство которой он видел при поисках Ивона в отеле «Ниверне», куда ходил, чтоб опознать изуродованный труп.

«Да, – размышлял он, – этого Купидона, вероятно, приняли за мертвого после какого-нибудь побоища, и товарищи его приступили к совершению над ним, как говорил торговец фруктами, „обряда одевания“. Господин Купидон, чувствуя, что у него отнимают нос, пришел в себя… немного поздно». Сделав это открытие, Пьер мысленно прибавил: «Черт побери! В хороших же я руках!»

Он проглатывал последний кусок, когда явился начальник с повязкой в руках.

– Гражданин, – сказал он, – мы едем. Вы знаете наши условия?

– Превосходно, – отвечал Пьер, усаживаясь в телегу. Начальник завязал ему глава. Дно телеги было устлано соломой, чтоб пленник мог отдохнуть.

Через десять минут тряска телеги, удушливая жара, усталость, а может быть, какое-нибудь снадобье, подмешанное в его вино, – все вместе способствовало тому, что граф погрузился в глубокий сон.

Он проснулся, только когда начальник конвоя сильно тряхнул его за плечо. Была темная ночь, и телега стояла посреди какой-то равнины. Пьеру эта местность была незнакома.

– Гражданин, – сказал ему начальник, – мы приближаемся к цели. Нужно, чтобы вы оказали любезность и залезли бы в мешок на четверть часа, не более.

Вернувшись в свою холщевую тюрьму, на этот раз без веревок и заклепки, Кожоль чувствовал, что телега катилась еще минуть десять, потом остановилась. Его подняли, вытащили из экипажа, и двое взвалили мешок себе на плечи.

– Держи ухо востро! – произнес Пьер, старавшийся, по возможности, угадать, в какую сторону его несут.

Он уловил скрип двери, тяжело захлопнувшейся от чьего-то толчка.

«Ладно! – сказал он сам себе. – Первая дверь массивная, крепкая, как всякая входная дверь».

Башмаки его сторожей, подбитые железными гвоздями, издавали сухой и гулкий звук.

Собачий Нос, замечавший малейшую безделицу, отметил и это: «Мы проходим не двором, не садом, – подумал он, – потому что шаг этих людей заглушался бы на голой земле или издавал бы иногда стук на камнях мостовой. Теперь звук полный, громкий и очень ровный – это значит, что они ступают по дороге, выложенной плитами».

Без сомнения, один из носильщиков положил свое ружье в перевязь, потому что Кожоль слышал, как дуло скребло стену с правой стороны. В эту минуту левый бок Пьера касался какой-то твердой поверхности. Без сомнения, слева тоже шла стена. «Чтоб ружье бандита могло скрести одну, а мешок задевать другую стену, надо чтоб они находилась на очень небольшом расстоянии друг от друга. Значит, мы идем по коридору».

Сделав еще двадцать шагов, остановились. Вторая дверь загремела на железных петлях.

– Примите обыкновенную предосторожность, – шепнул голос предводителя, но не так тихо, чтоб молодой человек не мог услышать.

«Какую предосторожность?» – спросил он себя. Мешок положили на твердую поверхность.

С развязанными руками пленный попробовал через холст проскрести по земле пальцем.

«А, – подумал он, – это дерево. Я на полу. В комнате? Нет. Воздух здесь несколько влажен».

Но в эту минуту чутье подвело Кожоля. Он чувствовал, что не двигается с места, но в то же время ему показалось, что половицы незаметно колыхались под ним туда-сюда.

«Однако! Уж не положили ли они меня на качели? Если они хотят развлечь меня, то, признаюсь, что деревенское удовольствие кажется мне в настоящую минуту не совсем подходящим».

Скрип коснулся его слуха.

«А! Понял: меня положили на деревянную площадку и двигают ее с помощью веревок, намотанных на плохо смазанном блоке. Отсюда и качание в пустом пространстве, которое меня так интриговало… Я оставил землю… только для чего? Чтоб подняться или спуститься? Вот что невозможно понять в этом мешке».

Площадка остановилась с сухим щелчком.

«А вот, наконец я прибыл: эти доски ударились, должно быть, об пол… Вверху ли я? Или внизу? Я угадаю это по шуму шагов моих сторожей, у которых на подошвах целая котельная мастерская; они сами укажут мне, идут ли по паркету или по мягкой земле погреба. Навостри уши, Собачий Носик!»

Но со всей своей проницательностью он ничего не выиграл, только уловил следующий приказ, отданный шепотом: – Ноги наголо!

– Мы сбросили свои башмаки там, – ответил один.

«А! – думал Кожоль. – Это маленькое „там“ ровно ни о чем мне не говорит. Если бы они сказали – наверху или внизу, то, по крайней мере, я знал бы, что поднялся или спустился. Нет сомнения, что эти люди должны были пробраться по какой-нибудь лестнице, чтобы потом выжидать появления моей подвижной площадки».

Носильщики опять подняли мешок и пустились в путь.

«Эти скоты со своими голыми лапами спутали мне все планы. Пойми теперь, по чему они идут», – ворчал пленный, стараясь уловить хоть малейший звук, который мог бы навести его на догадку.

Шли с добрую минуту.

Потом мешок вдруг наклонили так, что ноги Пьера опустились. Он почувствовал небольшие толчки, повторявшиеся попеременно то с ног, то с головы. «А, на этот раз я уверен, что мы спускаемся вниз по лестнице… шестнадцать, семнадцать… хорошо, семнадцать ступенек… запомню число».

После тридцати шагов, наоборот, ноги Пьера поднялись над головой. «Так! Ну, вот мы поднимаемся теперь… шестнадцать… тоже семнадцать ступенек… я возвратился на ту же высоту, с которой спустился после подвижной площадки… Однако эти милые негодяи устроили мне прогулку со всякого рода сюрпризами и неожиданностями».

Остановились.

– Поставьте пленника на ноги, – скомандовал начальник.

Носильщики опустили мешок.

«Наконец-то меня выпустят из моего футляра», – подумал с удовольствием Кожоль.

Но пока он воображал, что сейчас начнут развязывать отверстие мешка, голос произнес:

– Поворачивай!

Здоровые руки носильщиков несколько раз повернули графа, застигнутого врасплох, вокруг оси. Потом мешок быстро приподняли, и поход возобновился.

«Вот тебе раз! Эта фантазия пускать меня, как волчок, довольно забавна, – говорил себе молодой человек. – Только если это предпринято в надежде обмануть меня с новым направлением, то это бесполезно. Я смыслю таки кое-что в военных хитростях и уверен, что мы возвращаемся назад».

Опять произошла остановка, и звук поворачиваемого ключа возвестил графу, что теперь они добрались в конце концов до двери. Носильщики сделали пять-шесть шагов и поставили пленного на ноги.

«Не хотят ли опять сделать из моей особы какую-нибудь игрушку?» – спрашивал себя Кожоль.

– Убирайтесь и ждите там, – приказал начальник своим людям.

Затворив дверь за вышедшими, он вернулся к мешку и развернул его.

– Довольно! – произнес он. – Вот мы достигли надежной пристани!

Вышедши из глубокого мрака и теперь ослепленный блеском свечей, освещавших комнату, Кожоль несколько минут не мог понять, где он.

– Однако! – сказал он наконец. – Здесь очень мило!

Он находился в изящном будуаре, стены которого исчезали под шелковыми волнующимися занавесями. Мебель во вкусе последней моды украшала эту комнату, в середине которой стоял стол, уставленный холодными блюдами.

Начальник носильщиков толкнул маленькую, замаскированную под обоями дверь, за которой показалась вторая комната, не менее роскошная и так же ярко освещенная.

– Вот комната, в которую, ваша милость, потрудитесь пройти, отужинавши, – сказал он почтительно.

– Да, правда! Мой желудок предупреждает меня, что пора ужинать. Который час?

– Около полуночи. Впрочем, господин найдет свои часы подле тарелки.

– А! Ба! – вскричал Пьер, удивленный возвращением своей вещи, с которой, казалось ему, он навсегда распрощался.

Не показывая вида, что понял смысл восклицания, вырвавшегося у молодого человека, конвоир продолжал: – Вот и чемоданы вашей милости; и вы, пожалуйста, уж извините, что они несколько потрепались во время неожиданного переезда. Они, должно быть, порядочно перекатывались в корзине под телегой.

– Ей-богу! Это похоже на чудо! – вскричал Кожоль, еще более удивленный появлением своих вещей и вещей Ивона, сложенных в стороне.

– В чем гражданин видит чудо? – спросил мужчина, притворяясь удивленным.

– Ну как же! Да в том, что нашел свои вещи.

Начальник вытаращил глаза:

– Но господин принимает нас за воров?

Это было сказано так простодушно, что пленник не знал, что и думать, и промолчал.

Его собеседник продолжал жалобным голосом: