Эйрик Годвирдсон – Пять Пророчеств (страница 25)

– Если бы ты задумался и был внимательнее, ты обратил бы внимание еще и на то, что стал намного лучше видеть, стал различать цвета, которых раньше не воспринимал, слышать звуки, которые казались невнятным шелестом, возросла, пусть и немного, твоя сила и крепость тела – вот поэтому тебе и не холодно, хотя должно бы. Драконы почти не мерзнут – нас греет пламя внутри, всех, даже тех, кто не умеет это пламя выдыхать, как, например, я. Сар – крепкий, сильный и любит метели, в отличие от многих из нас. И ты берешь часть его сил. Нет, я неправильно объясняю – не берешь. Эльмун говорил, что всадник и дракон – это как бы для нашего мира одно целое? Вот поэтому. Между драконом и его всадником есть связь, и она тем прочнее, чем дольше аргшетрон и его «крылья» – вместе. У некоторых эта связь есть с рождения, но не проси рассказать об этом, я не в том настроении, аргшетрон Рудольф. Связь – штука коварная. Хотя именно она и дает силу обоим сторонам, великую силу… хочешь точнее – спрашивай Патриарха. Это его идея была учить тебя и Сара.

После этого Саира распахнула крылья и сорвалась прочь – точно я ее чем-то расстроил. Я искренне не понимал, отчего янтарная… такова. Сар обмолвился как-то, что у нее нет родных, все погибли давным-давно, и оттого она и ведет себя иногда странно, и мне сделалось невыразимо грустно. Но и помочь я не мог ничем, совершенно.

Что же, как бы там ни было, а зима с метелями и волчьими голодными стаями, поющими свои песни в ясные ночи, со снегом по колено в лесах, стелющихся по распадкам и ледяным хрусталем на озерах осталась в прошлом, уступила весне. Жаркие лучи солнца растапливали снега, не трогая лишь вечнобелых вершин самых высоких гор, понуждали ломаться лед на реках, и те бурно разливались; жар солнца, все растущий, вытопил из земли первые ростки трав и раскрыл почки на древесных ветвях, одев лес тончайшей зеленой вуалью. Можно было упрятать подальше, в кладовку, волчью доху, в которой я ходил на охоту, и готовиться к разливам рек, в который не пройдешь по долинам ногами – сиди мечтай о лодке! Или крыльях. Вот как раз крылья у меня – нас – были.

Узкие горные реки бурно вздуваются, точно перестоявшее хлебное тесто, но и опадают скоро – или это просто я утратил счет времени? В какой-то мере и правда утратил – я не считал смены лун и не отмечал тех праздников, что помнил по году, прожитому в Этене. Здесь некому было варить сидр или жать хлеба, пугать страшными историями в канун Сердца Зимы, окроплять поля и сады молоком… Дракополис жил совсем другим – и, хотя Сердце Зимы они и отмечали, это празднование не походило на привычное мне. Да, собирались в Большом Дворце, и жгли огни. Только не пили и не ели, и ни песен не пели, ни разговоров не вели – сидели и молчали. Каждый, как пояснил Сар, молчит о своем, о том, о чем весь год было некогда поразмыслить. Я не рискнул присоединиться – подумал, что если я соберу сейчас все в своих мыслях, о чем не рисковал размышлять весь прошедший год, меня попросту разорвет на клочки. Может, и зря не рискнул, думал после – но сделанного не воротишь.

Итак, по горам шествовала весна, взбухли и снова вернулись в русло реки, зелень трав и листвы стала густой и яркой, в долинах, под лесной сенью все сделалось на неполную луну бело-синим от цветущих анемонов, после – расцвели то тут, то там словно снеговыми шапками дикие яблони, груши-каменки и птичья вишня – черная и мелкая, терпкая, горчащая.

И вот в это время, на пороге весны и лета, я и получил ответ на вопрос, который задал в первые же дни в Дракополисе, не получил ответа и забыл начисто о самом вопросе.

Я спрашивал – есть ли в городе еще живущие, кроме драконов?

До этого я думал, что ответ – нет. Оказалось – да. Или и да, и нет одновременно.

Мы с Саром вернулись с очередного полета – с приходом теплых дней мы пробовали летать все дальше и выше, осваивая на практике то, что по зиме узнавали лишь с эльмуновых слов. Приземлились в центре, я скатился наземь легко, с тайной усмешкой вспоминая себя с ладонями сплошь в порезах от драконьих гребней. Впрочем, я тут же замер, как вкопанный – у кузницы, что была прекрасно видна с полетной площадки, ходили люди. Люди!

Нет, мне не чудилось – что-то около дюжины мужчин самых разных возрастов, одетые простецки и вместе с тем глазу моему непривычно – шерстяные кафтаны и просторные туники, широкие шерстяные же штаны, от колена и ниже перехваченные плотными обмотками, на головах простые круглые или конические шапки, а на поясах – уйма всякой всячины, от сумок и ножа до ложки, гребня и инструментов.

– Кто это? – спросил я, удивленный настолько сильно, насколько это было возможно. А ведь я думал, что меня теперь ничем не удивишь уже!

– Это? – Сар, напротив, отнесся к незнакомцам едва ли не как к части ландшафта, и удивился не больше, чем цветущему кусту шиповника. – Люди Аррг.

– И откуда они здесь? Это всадники?

– Нет, Руд, они не всадники. Они кузнецы, плотники, кожевники – мастеровые, одним словом. Помогают, скажем так, по хозяйству в обмен на обучение тонкостям ремесла.

– Это из тех, с кем зеленые умудрялись торговать, что ли? Ну, мука и крупы, и сушеный сыр – от них, верно?

Сар кинул, а я, обуреваемый любопытством, поспешил к кузнице.

Только вот… меня ждало разочарование. Они не стали со мной говорить. Почтительно кланялись, некоторые, самые юные, слегка улыбались. Если попросить что-то, скажем, помочь, или позвать с собой – если могли, то делали. Но – все без исключения молча. Я пристал к одному из молодых зеленых драконов – Дро-Ригх, помнится, его звали, и тот сжалился над моим кипящим любопытством:

– Люди Аррг это те, что живут там, на восточном берегу Краймора, по крови родня северянам из Ак-Карана, если тебе что-то скажет это название. Они считают нас кем-то вроде родни младшим богам, наверное, потому что некоторые из нас много чему научили этих людей. Всадников средь них нет – они почему-то считают, что не могут этим заниматься, не должны и что это, как там… кощунственно, вот. Хороший народ, но, ты знаешь…

– Дикари?

– Не то чтобы дикари, – Ригх замялся. – Нельзя же назвать дикарями тех, кто превосходно кует железо и серебро, ходит по морю, умеет писать и считать, строит крепкие дома и красит ткани во все мыслимые цвета! Верования, или даже представления о том, как мир устроен, у них дикарские, так вернее. И потом, нельзя сделать всадником того, у кого нет к этому расположенности.

– Что, у целого народа так прям и нету?

– Если ты веришь, что боги велели заниматься этим кому угодно, но только не тебе – ее и не будет, – хмыкнул Ригх. – мне сложно это объяснить, Патриарх тебе ответит точнее.

Ну вот как всегда – со всем, что другие драконы не могли или не хотели мне объяснить, они отправляли к Эльмуну. Впрочем, Ригх вряд ли именно не хотел, скорее, и правда сам понимал очень условно.

– Если ты соскучился по общению с кем-то, похожим на себя, ты можешь обретаться в нашей компании сколько угодно, – Ригх обвел правой дланью круг, обозначая все мастерские разом. – можешь учиться чему-то с ними или учить их тому, что знаешь, но говорить они не станут, ни вслух, ни на письме, если ты вдруг выучишь их рунное письмо. Это как обет или испытание у них – самые лучшие мастера платят повинность за свое мастерство опасным путешествием и молчанием на срок до половины луны каждый год. Это их мнение, между прочим! Я рассказываю только то, что узнал от них когда-то сам – когда как-то осенью железные слитки менял на муку.

– Так они тут меньше, чем на луну даже, – огорчился я. – И правда, странная какая-то вера.

Впрочем, когда я говорил позже об этом с Саром и Эльмуном, Патриарх заметил:

– Не странная. Другая – и в чем-то очень правильная. Взяв что-то из мира в подарок себе, ты должен быть готов принести ответный дар. Сколько берешь – столько и отдай.

– Кузнец за умение ковать железо так, что в нем не остается скрытого изъяна, и готовая вещь не лопнет вдруг от внезапного рывка или удара, расплачивается молчанием? Дорогой по опасным, полным волков перевалам, туда, где водятся драконы, которых они все равно опасаются?! – я не понимал совершенно.

– Так и есть. Это же эти самые драконы научат его еще большему. А взамен он никому не расскажет о дороге, что открыта только ему – и его товарищам.

– Как жить, когда ты за все кому-то что-то должен?

– Разве это плохо, Рудольф? Те, кто живет с такой мыслью в головах всю жизнь, не понимают, как другие люди могут быть скупы, неблагодарны, забывать о тех, кто им помог, и бросать своих, которым ты должен так много. Подумай – правда ли это такая ужасная участь: знать, что твое доброе дело не останется без ответа? И делать доброе, зная, что в час нужды помогут и тебе?

– Люди и элфрэ должны делать добро просто так, по зову сердца, а не потому что таким образом дают в долг, – буркнул я.

Сар откровенно потешался над моим непониманием, а Эльмун же, кажется, считал, что эти странные люди Аррг придумали очень остроумный моральный закон для своих соплеменников.

Я не находил в таком положении вещей ничего особенно остроумного. Больше того, я, кажется, начал понимать одну страшную вещь, скрытую в этом убеждении про дар и отдарок. Когда в мыслях моих окончательно сложилось и облеклось в слова это понимание, я сказал: