Эйми Мирт – Два выстрела (страница 5)

– По Эрвину? – нарочито заботливо спросила она.

Я возмущённо толкнула подругу:

– Какому Эрвину? По родителям, конечно.

– Извини, просто меня всегда забавляли твои истории с дискуссиями о конфессиях с другими христианами или атеистами.

– Тебя то они может и забавляют, а я после таких «дискуссий» чувствую себя отвратительно. Эти разговоры чаще бессмысленны. Мне не по душе спорить: потом я начинаю накручивать себя – всё ли сказала правильно, не сделала ли хуже. Я хочу помогать людям, жить, светиться, гореть, а не спорить. А так кажется, будто я рождаю ненависть.

Я поёжилась, вспомнив вчерашний разговор.

– А кто же будет просвещать нечестивых и наставлять их на путь истинный? – с наигранным ужасом в глазах, отпрянув от меня, спросила подруга и театрально положила руку на грудь, будто я её ранила.

– Ой, отстань, – задумалась я. – Мне кажется, этим должны заниматься другие люди, не я.

Ливи уже открыла рот, чтобы что‑то ответить, но нам обеим пришлось выпрямиться и посмотреть в сторону доски.

– А теперь достаём двойные листочки, – привлёк наше внимание преподаватель. – Мал, раздай, пожалуйста, задания по два на парту.

Одногруппник подпрыгнул.

– А че я-то?

– Потому что я попросил, давай‑давай.

Мал закатил глаза, но подошёл, взял листочки и стал раздавать, кривляясь. Он вечно смешил одногруппников своими выходками, которые порой срывали лекции.

Я вырвала из тетрадки, специально заведённой для таких проверочных, по два листа: для себя и для Ливи. Один для черновика, ещё один для чистовика. Мы с подругой были девушками не глупыми, одними из самых способных в группе, так что, не переживая, решали задачи. Я с головой ушла в мир формул и математики. На черновике быстро перестало хватать места, но я как будто не замечала этого и писала поверх старых записей. Никто бы, кроме меня, не понял, где что находится, но это нормально. На моём черновике царил творческий беспорядок, полностью подчинённый мне. Я не могла аккуратно строчка в строчку писать, как на чистовике: руки не успевали за мыслями, и я старалась как можно быстрее записать то, что транслировалось в голове, чтобы не отстать и не ошибиться. Поэтому об аккуратности можно было забыть. Когда все задачи были решены, я аккуратно переписала их на листок, который предстояло сдать преподавателю.

Взглянув на подругу, я поняла, что она ещё не закончила работу, только приступила к последней задаче. Она старательно выводила даже в черновике каждую цифру – аккуратно и чётко. Наверное, она была умной, не потому что родилась такой, как я, а потому что сделала себя такой: училась сутками напролёт, усердно занималась и никогда не ленилась.

Я её любила. Искренне. Даже не знаю за что – задаваясь таким вопросом, впадала в ступор. Просто, когда смотрю на неё – внутри становится тепло. Я очень хочу, чтобы она была счастлива, достигла всего, чего желает в жизни, и нашла достойного парня. У неё вечно какие‑то проблемы с ними. А она явно достойна большего.

Я вернулась взглядом к своему черновику. До конца пары 10-15 минут. Я решила себя занять рисованием на полях: начертила примерную форму пухлых губ, затем затемнила одни участки, осветила другие, добавила детали. Нарисовала нос и глаза той же техникой. Вышло отлично – очень даже реалистично. Но очертание лица никак не получалось: то оно выходило слишком худым, то неестественно широким. И никакие пропорции не помогали. Я раздражённо зачеркнула рисунок и стала выводить бессмысленные узоры.

В итоге я всё же дождалась счастливого момента – нас отпустили. Я проводила Ливи до следующей аудитории и обняла её на прощанье.

– Всё-таки прогуляешь пару? – спросила она.

– Мне нужно в офис.

– Ты же ничего не понимаешь в бизнесе, – недоумённо посмотрела на меня Шейд.

Я пожала плечами.

– Уверена, мне помогут. Генеральный директор неплохо приумножил детище моих родителей. Он знает, что делает. Если он сам не решил обмануть меня и не заставить случайно переписать бизнес на него, то всё будет хорошо.

– Если честно, иногда я не понимаю, почему ты поступила на прикладную математику, а не на экономику. Это гораздо лучше помогло бы тебе в бизнесе. Не будешь же ты всю жизнь сидеть на дивидендах?

– А почему нет?

– Ты бываешь слишком наивной, знаешь? И всё же – зачем математика?

– Ну… обществознание мне никогда не нравилось, а математика… это как отдельный вид искусства. Мне просто нравится эта точность.

– Тебе нравится точность, но ты по натуре философский и творческий человек. Мы дружим лет десять, но ты в некоторых вещах остаёшься для меня загадкой.

– Точно! Ещё одна причина: мы можем продолжать учиться вместе.

-Мне кажется, это не совсем круто, Адель. Не пойми меня неправильно, но в университете рождается конкуренция – это уже не школа.

– Но мы же подруги, какая конкуренция?

– Ади, просто… ты лучше меня в многом и…

– Лучше? Не смеши. Ты гораздо ответственнее и усерднее меня. Я слишком ленюсь.

– Да… ну да, наверное, – подруга отвела глаза и какое‑то время молча смотрела вдаль. – Ладно, я пойду. Удачи в офисе.

Я улыбнулась и направилась к лестнице, затем к раздевалке. Взглянув в зеркало на стене, поправила прядь волос. Почти каждое утро, если смогу заставить себя встать пораньше, я делаю укладку. От природы у меня прямые волосы, но, кажется, волны или локоны на мне смотрятся лучше. На мне были чёрные прямые джинсы и красивая бордовая кофточка с рукавами‑клеш. Она мне очень нравилась.

Я быстро накинула пальто, взяла сумочку с конспектами и направилась к выходу. Обычно я не прогуливаю, так что от пропуска одной пары ничего не случится. Конечно, прогулы мне всё равно поставят. Но за год меня ни разу не вызывали по поводу бизнеса. А значит, скорее всего, там что‑то важное, и без меня никак, придется пожертвовать учебой.

К слову, старостой у нас была Ливи. Мне предлагали эту роль на первом курсе, но я отказалась. Победы в олимпиадах и конкурсах не давали оставаться в тени. Я не люблю публичную деятельность – иначе ко мне бы все шли со своими проблемами. Конечно, я всегда рада помочь, но от излишнего внимания мне очень некомфортно. Я не боюсь людей, у меня нет паники в общении с ними; и нет, я не ненавижу их. Я желаю окружающим счастья – просто, наверное, хочу быть наблюдателем, а не частью этого счастья. Мне так легче.

На самом деле многие могут назвать меня замкнутой – и будут правы. Мне действительно нравится быть одиночкой. Мне сложно знакомиться с людьми. Я сама не поняла, когда стала такой, но не уверена, что должна бороться с этим. Раньше подойти к человеку на улице и познакомиться не составляло труда. Я быстро находила друзей везде. Но в какой‑то момент что‑то изменилось. Теперь я не могу раскрыться перед людьми. Единственное, когда новое знакомство не будет для меня в тягость – это когда я должна помочь человеку. И если за это время помощи мы сблизимся, то отлично. В остальных случаях вряд ли общение продвинется дальше, если оно ни на чём не основано. Я кажусь холодной и равнодушной, и это отпугивает людей. Может, это мой способ защитить себя – не знаю. Иногда мне кажется, что я просто устала от людей.

Может поэтому, кроме Ливи, когда убили родителей, у меня никого не осталось. Но в целом я не жалуюсь. Если того требуют обстоятельства, я выйду из зоны комфорта – как сейчас, идя в офис к совершенно чужим людям. Или как вчера, общаясь с тем мужчиной о вере. Тогда я тоже не чувствовала тягости общения.

Тем временем я уже подъехала к офису. Расплатившись с такси, направилась к двери. Меня встретила секретарша. Она взволнованно, будто я одним своим появлением могла лишить её работы, подбежала ко мне.

– Адель Берни?

– Да.

– Прошу, следуйте за мной, разрешите снять ваше пальто?

Я дала снять с себя верхнюю одежду. Немного я всё же переживала, но волнением ничем не поможешь, и я пыталась взять себя в руки.

Мы поднялись на лифте на пару этажей, прошли по коридору. И вот взору предстала дубовая дверь, а на ней табличка с надписью: «Генеральный директор».

– Прошу вас, – кивает секретарша на дверь, – директор вас ждёт.

Я выдохнула, собралась с мыслями и открыла дверь.

Кабинет дышал солидностью и покоем. Вдоль стен выстроились книжные шкафы, плотно заполненные книгами в разных переплётах. На противоположной стене висел портрет человека с серьёзным и внимательным взглядом. Не знала, кто это, но, наверное, влиятельный и известный деятель. В комнате царил полумрак, создаваемый приглушённым светом настольной лампы, окон не было. Тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов, располагала к размышлениям и сосредоточенной работе. Кабинет в целом отличался от остального офиса: тут темно и тихо, в то время как весь офис – светлый и просторный.

Массивный письменный стол из тёмного дерева доминировал в пространстве; его гладкая поверхность скрывала многочисленные ящики и отделения. За ним располагалось кожаное кресло – удобное и обжитое, а в нём сидел…

– ТЫ?! – вырвался у меня удивленный возглас.

Этого не может быть. Нет, нет, нет.

Мужчина медленно поднял голову от бумаг, его брови поползли вверх. Это был мужчина с кладбища… Он откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

– Оу, вы знакомы? – затараторила секретарша.

– Оставь нас, Аннет.

– Хорошо, мистер Харрис, – девушка собиралась уже развернуться, но опомнилась и предложила: – А вам что-нибудь принести? Кофе?