Эйлин Гудж – Чужие страсти (страница 71)

Хесус расцвел. Больше никаких подсказок ему не требовалось. И если он ожидал от нее какой-то застенчивости в спальне, то получил настоящий сюрприз. Хотя Консепсьон не была с мужчиной много лет, — не считая вдовца-аптекаря, с которым она ненадолго сошлась, когда Милагрос ходила в школу, — она не забыла тех прекрасных ощущений, которые охватывают человека, словно заклинание bruja[100]. Консепсьон разделась без всяких уговоров со стороны Хесуса, и, когда наконец предстала перед ним обнаженной, в ней не чувствовалось никакой стыдливости. Она не стала извиняться за свой живот с оставшимися на нем после рождения троих детей следами растяжек, которые напоминали высохшие притоки некогда могучей реки; за свои отяжелевшие груди, потерявшие упругость. В глазах ее читалось послание: «Либо прими меня такой, какая я есть, либо не принимай вообще».

— Я уже не так молода, как когда-то раньше, — сказала она тоном, прозвучавшим почти вызывающе.

— Я тоже. — Хесус грустно взглянул на свой располневший живот.

— Я только жалею…

— О чем ты жалеешь, mi corazón?[101] — спросил он, заключая ее в объятия.

— Что ты не видел меня перед тем, как я обрезала волосы. — Консепсьон улыбнулась, смущенно показывая на свою аккуратную короткую стрижку.

Ее волосы отросли уже ниже ушей, но она тосковала по своей длинной косе, которая когда-то свисала до пояса, — последнее воспоминание о ее молодости.

Хесус медленно покачал головой.

— Для меня ты всегда будешь самой красивой женщиной, — прошептал он.

Сначала поцелуи Хесуса были почти благоговейными, как будто он боялся, что она от недостаточно нежного прикосновения может растаять в воздухе, как плод его воображения. Но затем, поощряемый ее теплыми словами и ласками, он стал вести себя более смело. Но даже тогда он действовал так, будто Консепсьон оказывает ему великую честь. В глазах Хесуса она видела себя драгоценным даром, которого он, с его точки зрения, возможно, и не был достоин.

Но если кто-то из них и не был достоин этого, то, наверное, она. «Кто я такая, чтобы возводить меня на пьедестал?» — думала Консепсьон. Она, чьи руки были грубыми, как у мужчины, чье лицо несло на себе следы жизненных невзгод. Это она должна благодарить Хесуса, который подставил свое плечо, чтобы помочь ей перенести тяготы, выпавшие на ее долю.

Когда они лежали в объятиях друг друга, Консепсьон изумлялась, насколько сильным было его тело, сплошь покрытое крепкими, твердыми мышцами. Нет, Хесуса отнюдь нельзя было назвать красавцем, но это почему-то делало его еще более желанным. Ее муж в молодости был самым красивым мужчиной в их городке, и, зная об этом, он постоянно заигрывал с женщинами. В конце концов он принес ей одни только разочарования. Консепсьон знала, что Хесус никогда не бросит ее, как это сделал Густаво. Наоборот, она сама решила покинуть его.

Но не в эту ночь. В эту ночь она полностью и всецело принадлежала ему. Когда они синхронно двигались вместе, соединившись и телом, и душой, Консепсьон не думала о том, что ожидает их в будущем. Не думала о готовом упакованном чемодане, стоявшем у нее дома. Сейчас для нее существовали только ощущение теплого дыхания Хесуса у нее на шее, его руки, ласкавшие ее в таких местах, об упоминании которых невинные девушки заливаются краской, его тело, двигавшееся на ней, словно медленно накатывающаяся волна прилива. А затем эта же волна, отхлынув, унесла Консепсьон в открытое море, которое через несколько мгновений снова выбросило ее на берег — обмякшую, потную, судорожно ловящую ртом воздух.

Спустя какое-то время, лежа в счастливом изнеможении у него в объятиях, Консепсьон вдруг отчетливо поняла: до этого момента она не жила, но, к сожалению, не знала об этом. Она просто существовала и довольствовалась этим, потому что не понимала, чего лишена. Ужасная ирония судьбы заключалась в том, что понадобилась смерть Милагрос, чтобы освободить ее из этой добровольной тюрьмы. Консепсьон было очень тяжело признать, что в ее трагедии есть и светлый момент, но отрицать это было бессмысленно. Из пепелища, унесшего жизнь ее дочери, восстала новая Консепсьон, женщина, способная на такие поступки, которых раньше она себе даже представить не могла. Женщина, не боявшаяся никого и ничего. На мгновение Консепсьон даже стало грустно оттого, что она отказалась от прежних ценностей и ее ждет другая жизнь, в которой не будет места мелкой удовлетворенности, ибо теперь, узнав вкус жизни, она обречена на вечную жажду.

Сейчас, направляясь в автобусе к месту своего назначения, она, словно сталь, закалялась в этом огне, готовясь к еще более жесткому испытанию. Она представляла себе сеньору такой, какой видела ее на фотографии в журнале. На этом снимке сеньора, ее муж и хорошенькая юная дочка были запечатлены на пикнике; они сидели на лужайке вокруг богатого угощения, по идее приготовленного ею самой. Красивое лицо сеньоры было расслабленным и довольным, и ничто, казалось, не могло испортить эту семейную идиллию. А если бы погибла ее собственная дочь? Улыбалась бы она тогда?

Водитель автобуса высадил Консепсьон у терминала Портового управления — еще одного шумного и переполненного людьми места, откуда она попала на такую же оживленную улицу. По тротуару спешили толпы пешеходов, мимо, сигналя, проносились машины: желтые такси, грузовики, автобусы, блестящие новенькие автомобили разных gringo. Мужчина, в котором Консепсьон сразу распознала нищего из-за его изношенной одежды и черного пластикового мешка для мусора, повязанного на плечи, словно плащ, с надеждой посмотрел на нее, когда она торопливо проходила мимо него со своей сумочкой в одной руке и чемоданом в другой. Но лишней мелочи у нее не было.

В кармане Консепсьон лежала бумажка, на которой аккуратным почерком Хесуса был написан адрес гостиницы. Это был самый недорогой отель, который ему удалось найти недалеко от терминала, чтобы туда можно было дойти пешком, но тамошние цены все равно едва не убили ее. Сорок долларов! Почти четверть всех ее сбережений только за одну ночь. Однако выбирать не приходилось: или плати, или спи на улице. Если бы речь шла только о погодных условиях, это бы не остановило Консепсьон — разве не приходилось ей переносить в жизни гораздо худшее, чем какой-то холод? — но существовал риск того, что ее могут ограбить, а возможно, даже убить. Проделать такой путь, чтобы найти свой конец на улице, как какой-то безымянный indigente?[102] Нет, это было бы просто немыслимо. Может, она и бедная, но у нее есть чувство собственного достоинства.

Отель, который, судя по карте, был расположен совсем близко, для пешего человека с чемоданом в руках оказался очень даже далеко. К тому времени когда Консепсьон дошла туда, у нее уже подкашивались ноги, а сама она продрогла до косточек. На тротуаре стояла группа мальчишек, громко болтавших между собой. Они были одеты, как ей показалось, в некую униформу молодых негров из бедных кварталов — мешковатые штаны, висевшие у них на бедрах вопреки всем законам гравитации, фуфайки с капюшонами на три размера больше, чем нужно, и дорогие с виду кроссовки без каких бы то ни было следов грязи, несмотря на уличную слякоть. Когда она прошла мимо них и поднялась по ступенькам к входу, они не обратили на нее ни малейшего внимания.

Вестибюль встретил ее ярким светом люминесцентных ламп, который напоминал восход солнца за Полярным крутом. За стойкой администратора сидел толстенный gringo с редеющей шевелюрой и большими мешками под глазами. Он курил сигару, несмотря на висевшую прямо у него над головой табличку «Не курить».

— Да, комнаты у нас есть, — сообщил он ей не слишком вежливым тоном. — Однако вам придется заплатить вперед. Наличными, — добавил он, глядя на ее дешевые туфли и пальто из секонд-хенда, выдававшие в ней человека, который добирался сюда пешком.

— Деньги у меня есть, — сказала Консепсьон и быстро полезла в сумочку.

Через несколько минут она с трудом поднялась по лестнице, а затем прошла по грязному коридору. Ее комнатка оказалась еще более тесной, чем та, которую она делила в Лос-Анджелесе с Соледад и двумя ее сестрами. Вся обстановка состояла из двуспальной кровати, небольшого комода с зеркалом и прикроватной тумбочки с круглыми следами от стоявшей на ней посуды. Ковер местами был сильно вытерт, а роль шкафа выполняла вставленная в стену металлическая перекладина с болтавшимися на ней проволочными плечиками для одежды, которые жалобно звякнули от хлынувшего в комнату воздуха, когда она закрывала за собой дверь. В углу номера находился небольшой умывальник, на краю которого лежало сложенное полотенце. Туалет, как ее проинформировал gringo за стойкой администратора, находился в конце коридора.

Однако после долгого путешествия и, казалось, не менее долгого пути пешком по холоду, Консепсьон подумала: «Дворец». Она стянула туфли со своих опухших, ужасно болевших ног и вытянулась на кровати, даже не потрудившись снять пальто. Консепсьон знала, что завтра встанет с острым настроем на достижение цели. Но сейчас она могла думать только о том, как бы поспать. Желание погрузиться в сон пересиливало все остальное — настойчивое урчание в животе, потребность сходить в туалет и даже мысли о сеньоре.