Эйлин Гудж – Чужие страсти (страница 49)

— Нет, и о нас они тоже ничего не должны знать. — Феба сделала паузу и пристально посмотрела ему в глаза.

На ее щеках выступили красные пятна, а темные волосы превратились в сплошную массу скрученных, как штопор, прядей. В каком-то смысле ее можно было считать мятежной и непокорной, но было очевидно, что она очень переживает по поводу того, что о ней думают родители.

И опять у Нила появилось неприятное ощущение от осознания, что какие-то фрагменты общей картины находятся не на своем месте. Она была парадоксальна, эта Феба. И чувства, которые она в нем вызывала, были очень противоречивы. С ней он чувствовал себя неловко, но в то же время она была странным образом неотразима и по-своему даже очаровательна. Несмотря на то что Нил едва знал эту девушку, впервые после смерти отца у него возникло ощущение, что с ней он не одинок в темноте, что он на своем месте. И это было удивительно.

Нил настолько глубоко погрузился в свои мысли, что не сразу услышал Фебу, которая чуть раздраженно спросила его:

— У тебя с этим какие-то проблемы?

В ее голосе прозвучала вызывающая нотка, но когда он заглянул ей в глаза, то заметил все ту же уязвимость, какую-то глубинную вспышку, свидетельствующую о том, что внутри нее что-то сломлено. Какое-то мгновение Нил молча смотрел на Фебу, стоявшую перед ним на коленях и в своей футболке и трусиках в цветочек похожую на маленькую девочку, которая ожидала, когда ее отнесут в постель, — или на тяжело больного человека, ищущего отпущения грехов.

— Ни малейших, — помедлив, ответил он.

11

Они ехали по автостраде Генри Гудзона в машине, которую вместе с Джиллиан взяли напрокат, и Вон вспоминал, как проходили рождественские праздники в его жизни. Рождество на Мадагаскаре, когда он с несколькими членами их группы всю ночь пьянствовал под неистовые серенады обезьян-ревунов. Рождество на шхуне ловцов крабов во время шторма в Беринговом море, когда, привязанный к стреле грузовой лебедки и промерзший до костей, он при каждом ударе крутой волны подвергался постоянной опасности и мог потерять руку или ногу, а то и вообще погибнуть. Почти таким же «веселым» было Рождество в Танзании; работники гостиницы, где он жил, по случаю праздника решили отказаться от обычной еды племени сукума и приготовили «традиционную американскую» пищу: жареную индейку, жесткую, как седло из воловьей кожи, студенистый соус из консервированной клюквы и превратившиеся в месиво какие-то овощи неопределенного происхождения.

Это был парад воспоминаний, не очень приятных, но, безусловно, колоритных. Однако он не мог сказать, чтобы хотя бы раз за все эти годы тосковал по дому. Возможно, потому что для него идеальная сплоченность семьи всегда так и оставалась недостижимым идеалом. Приятные воспоминания детства у него, в основном, были связаны с матерью Абигейл. Их с Лайлой родители были слишком заняты своими делами (а мать к тому же еще и пьянствовала), чтобы уделять этому празднику какое-то внимание, кроме беглого одобрения. И только Розали всегда следила за тем, чтобы елка была должным образом украшена, на двери висел рождественский венок, а на улице перед домом сияли гирлянды лампочек. Она также настаивала, чтобы елка была настоящей, хотя его мать и говорила, что искусственная более «практична». И если подарки, которые приносил Санта-Клаус, оказывались именно теми, о которых они с Лайлой мечтали, то и в этом была заслуга Розали.

Рождественский обед в их доме всегда был королевским пиршеством, к которому готовились несколько дней. Их слабенькое семейное единство, очень хрупкое и сохраняющееся только благодаря стараниям и терпению домоправительницы, которая заботливо подклеивала каждую его трещинку, в такие праздники казалось достаточно реальным. Вон помнил, как смотрел через стол на лица родителей и сестры, освещенных сиянием зажженных свечей, на прекрасно поджаренного блестящего рождественского гуся, которого Розали ставила в голове стола, и все это ему очень нравилось. Но ощущение это длилось недолго. Как и весь этот день, все быстро тускнело в памяти. На следующее утро мать снова укладывалась в постель с одной из своих очередных «головных болей», а отец опять уносился в офис, словно человек, отчаянно бегущий из горящего дома. Сейчас Вон ехал к сестре, чтобы отпраздновать с ней Рождество в первый раз за… да, по меньшей мере прошло уже лет пятнадцать с тех пор, как они отмечали его вместе.

А возможно, это будет и последний.

Лайла не должна знать, что результаты его последних анализов были совершенно не обнадеживающими — лейкоцитарная формула крови не реагировала на курс лечения так, как на это рассчитывал доктор. И эта новость только обеспокоит ее. А у нее и так хватает своих собственных проблем.

Этот день обещал быть примечательным и по другим причинам. Во-первых, там, совсем рядом, в большом доме будет Абигейл. Не беря в расчет напряженные отношения между ней и Лайлой, он понимал, что будет досадно находиться так близко от нее физически и все же достаточно далеко с точки зрения того, что он называл «ее другой жизнью». По всем правилам он должен был бы считать вполне удобным заглянуть к своей старинной подруге, чтобы пожелать ей счастливого Рождества. Но Вон также знал, что все это закончится ощущением, будто он ведет себя назойливо. Кроме того, уютная домашняя сцена, которую он, скорее всего, там увидит, определенно вызовет у него депрессию. Потому что за последнее время в его отношении к Абигейл произошел существенный сдвиг: то, что начиналось как прогулка по аллее воспоминаний, сейчас перешло на территорию более опасную, чем все, что ему встречалось в его путешествиях.

— Ты что-то совсем затих. Как ты себя чувствуешь?

Вон вынырнул из водоворота своих мыслей и посмотрел на Джиллиан. Она была такой миниатюрной, что казалась ребенком, которого посадили за руль: решительная маленькая девочка с торчащими во все стороны патлами светлых с розовыми кончиками волос, большими зелеными глазами на личике эльфа и взглядом жгучим, как огонь паяльной лампы.

— Нормально, — сказал он, стараясь говорить небрежно. Джиллиан имела склонность кого-нибудь опекать — в ней кипела какая-то кинетическая энергия, которая, если не была направлена на творческие свершения, начинала поглощать все на своем пути, — и Вон уже получил всю порцию ее опеки, какую только мог вынести.

— Ты уверен?

— Ну конечно же уверен. Расслабься, оʼкей? — Да, он чувствовал усталость, и его немного подташнивало, но в последние дни это было для него вполне нормальным. Так что нет никакой необходимости возиться с ним.

— Я смогу вздохнуть с облегчением, только когда мы получим результаты сканирования после твоей следующей компьютерной томографии, — заявила она. Через несколько недель закончится этот курс химиотерапии, и они смогут узнать, принес ли он желаемый результат. Ему бы очень хотелось быть настроенным так же оптимистично, как Джиллиан. — Что доктор Гроссман сказал о твоей температуре?

— Я ему ничего не говорил. Он уехал на праздники, поэтому я решил подождать до следующего приема. В любом случае это не так уж важно. — Возможно, периодическое плавное повышение температуры у него было просто частью реакции на химиотерапию, наряду с другими побочными эффектами, как, например, рвоты, выворачивавшие наизнанку желудок, и выпадающие клочьями волосы?

Джиллиан бросила на него строгий взгляд.

— Вон, ты же знаешь, это не тот случай, чтобы валять дурака. У тебя рак. Даже несмотря на все то, что они дают тебе сейчас, я не всегда уверена, что эти врачи сами знают, что делают. Тебе нельзя упускать ни одного шанса. — Она нахмурилась, и ее маленькие ручки еще крепче сжали руль.

— А я уверен, что доктор Гроссман знает, что он делает.

Она презрительно фыркнула.

— Ну, допустим. Но если бы ты был его больным другом или родственником, он бы не уехал кататься на лыжах в Аспене, вместо того чтобы принять тебя.

— Я бы не сказал, что сейчас в этом есть крайняя необходимость. Давай не будем делать из мухи слона, о’кей? — Вон изо всех сил старался скрыть свое нетерпение. У Джиллиан были добрые намерения, и она была просто бесподобна, разрешив ему обосноваться у нее дома, не говоря уже о том, что эта маленькая женщина самоотверженно ухаживала за ним в те дни, когда он не мог встать с постели. И дело не ограничивалось домашней заботой. Когда однажды Лайла не смогла приехать в город на его регулярный прием у врача по средам, Джиллиан без колебаний бросила все, чтобы отвезти его в больницу, хотя знала, что ей придется два часа дожидаться под дверью, пока ему будут делать химиотерапию. Иногда она немного перегибала палку, но он знал, что чаще всего ее беспокойство было оправдано. — Обещаю, что позвоню доктору Гроссману, как только он вернется; а если мне станет хуже, то даже раньше. — Он заметил, как по лицу Джиллиан промелькнула тень страха, который она обычно тщательно скрывала, и это наполнило его теплым чувством к ней. — Послушай, Джил, я понимаю, что, вероятно, уже давно умер бы, если бы не ты. И мои обглоданные стервятниками косточки валялись бы сейчас где-нибудь посреди пустыни. Но не нужно так хмуриться. Прошу тебя, Рождество все-таки.

Она сухо хихикнула.