Эйлин Фарли – Неприкаянные (страница 19)

Мартин ухмыльнулся и сунул руки по карманам дубленки.

– А я думал, лет одиннадцать… – хмыкнул он. – Тебе явно надо лучше кушать.

– Дурак! – Я тут же рассмеялась и попыталась его пнуть.

Но он ловко увернулся, в то время как мой сапог слетел с ноги. Я хохотала, а Мартин полез в сугроб и выудил оттуда «беглянку». А затем он заботливо вытряхнул снег.

И я опиралась на его плечо, пока он натягивал обувь, испытывая невероятный трепет от его прикосновений к лодыжке!

Мы приближались к месту моего одиночества…

– Тин-Тин, ты самый странный чувак из всех, кого я встречала! – пошутила я, немного расслабившись после той неудачной физической расправы.

– Ты права. Странный… – кивнул он. – А каким одним словом ты охарактеризуешь себя?

– Хм. – Призадумалась. – Ну не знаю…

– Вот когда придумаешь, тогда, возможно, мы попробуем подружиться. – Мартин коснулся моего подбородка. – А если ты еще хоть раз назовешь меня Тин-Тином, укорочу твой острый длинный язык. Топором. Ясно?!

Господи-боже!

«Подружиться» – это значило просто общение? Или нечто большее? Я судорожно попыталась припомнить, на сколько дней мы приехали в горы. Когда родители брали билеты, как-то не задавалась этим вопросом. Неделя – дней десять, да без разницы.

«Лишь бы на месяц! – подумала, стоя рядом с шале, перед Мартином. – А лучше на год!» Ведь за неделю-другую трудно подружиться. Притереться друг к другу… И от двоякого смысла слова «притереться» мне стало стыдно!

– Ну, пока, Мэй. – произнес он и, не дожидаясь ответа, двинулся в обратный путь.

Я смотрела ему вслед, не находя каких-то нормальных слов. «До завтра!» – означало намек на то, что напрашиваюсь, так же, как и «Увидимся!» или «До встречи!». Вот так и стояла истуканом, пока Мартин не скрылся за домом…

Роб

– Какая у меня температура сейчас? Эх, ты прям как заботливая мамочка! Уложи тогда в теплую постельку, доктора вызови…

Слабо?!

Что-что? Может, еще и куриного бульона принести для поправки? Продолжаешь насмехаться… Ну ясно-ясно. Нет у меня сейчас сил обижаться, если честно. Нет от слова совсем, проклятье!

Мама…

Бернард, у тебя есть мама? Она жива или вы там вместе? Хочешь знать, как звали маму Грэйвза? Ее имя красивое – Шэрин… Нет, Берни, не Шэрил, а именно Шэрин. Ее родители перебрались в Штаты из Ирана. Это в нее Грэйвз такой темноволосый, с большими, как у теленка, карими глазами…

Нет, Берни.

Со мной всё в порядке. В по-ряд-ке! Я просто споткнулся, точнее – оступился… Нет, не упал, мать твою! Не доставай меня, хватит уже! Извини-извини, не хотел повышать голос… Так вот, мама Лузера умерла давно…

Гром!

Ты это слышишь, дружище? Разве в ноябре такое бывает? Разве поздней осенью льют такие ливни?

Шэрин…

Ее убили. Убили очень жестоко, Берни. А ее сын, в силу возраста, не присутствовал на опознании. Но по городу расползся слух о том, что его маму изувечили, изуродовали до неузнаваемости. Она, в отличие от мужа, любила лес и природу и по воле рока жестоко за это поплатилась. Ее тело нашли именно в лесу, неподалеку от плотины Левингтон. А еще в поганом городе шептались, что ее лишил жизни муж. Да-да, гробовщик Дональд Грэйвз. Потом эти ублюдки еще и Лузера приплели, мол, они вместе это сделали… Потому что они оба – скрытые психопаты. Дональд Грэйвз, привыкший к смертям, могилам, трупам, погребальным обрядам, и его сынок с херовым примером перед глазами в виде ремесла бати и со сбоем в генетике.

Сплетни и домыслы.

Одна чернота и гнусность, Берни, вот так! И я тебе рассказываю эту историю не для того, чтобы вызвать сочувствие к Лузеру. Я говорю об этом, потому что не ровен час, я тоже сгину в лесу. Аналогия такая… Насмешка судьбы гребаной, прикинь?

Шэрин Сафари.

Девичья фамилия его мамы. Вообще-то, Бернард, я сейчас открою тебе тайну, которую хранил Грэйвз. И это вовсе не исповедь перед каким-нибудь пастором. Не откровение перед смертью, а просто история его жизни. История, которая вообще никого не волновала, когда его мир…

Разрушился!

Я даже сделаю исключение и полное имя его произнесу по такому случаю…

Роберт Грэйвз.

Он искренне любил маму! Она была для него восходом солнца, что неизменно приходит по утрам. Она олицетворяла свет и мягкое телесное тепло. Она играла с Робом, заботилась о нем без всяких оговорок на то, что сын будет обязан принести ей гребаный стакан воды в старости. А вечерами мама рассказывала ему сказки, пропитанные восточной мудростью. Она нежно целовала его просто потому, что любила безмерно, наплевав на то, что мальчик, по идее, не должен получать чрезмерной ласки и заботы. Она была для него воплощением всего самого уютного, чистого, великодушного. Того, что можно приравнять к слову «Вечность».

Да, именно так, Бернард.

Я не в курсе, кто твоя родительница. Но могу предположить: раз ты жил так убого, значит, она либо наплевала на тебя, либо же, напротив, слишком наседала с эгоизмом, который упаковывала в обертку чрезмерной опеки.

Видишь разницу?!

А вот по поводу разницы – это отдельная тема… Отец Роберта Грэйвза как раз-таки синоним заката и всего такого, знаешь, правильного, но заскорузлого. Дональд Грэйвз – это заход солнца. Причем тусклый и долгий, какие сопутствуют межсезонью или зиме…

Не перебивай с ерундой!

Нет, не стою я сейчас на коленях. Не стою я! Да встаю-встаю, приятель. Что у тебя за привычка такая, всё время дергать? Бросай ты это дело, реально раздражает!

Смерть…

Боже, а знаешь, как же не хочется умирать?! Честное слово! А-а-а, опять цинично посмеиваешься? Ну и правильно. Уж кто-кто, а я это заслужил… Берни, ты все-таки можешь ведь позвать Шэрин Грэйвз? Мне надо кое-что ей сказать… Ночь на дворе? Она отдыхает? Понимаю.

Ну а Франк?

Она-то ведь точно не спит.

Не понял тебя? Как это, она прячется?

Вот хитрая стерва…

Мэй

Мы и правда дружили с Мартином.

Одну несчастную неделю!

Да уж, дружба… Наверное, так можно назвать наши отношения. Мартин поставил меня на сноуборд и гонял так, что к концу тренировок я не могла пошевелиться, настолько болели мышцы. А он, такой сильный, ловкий, сложенный атлетически, пролетал мимо на какой-то сумасшедшей скорости на своей этой крутой черной доске. Он еще и разные трюки выделывал, я же – падала, падала и падала! То на попу, то на локти или лопатки…

И казалось, у меня трещат кости и рвутся мышцы. Но, сжав зубы, «избалованная девчонка» терпела, не ныла и не жаловалась. Потому что поставила самую важную в жизни цель!

Доказать: я – не слабачка! Не изнеженная дочь «кошельков». Ну а предкам я наврала, мол, Мартин – мой инструктор по катанию. И когда представила его, папа обрадовался рвению в спорте, а мама смерила Мартина недовольным высокомерным взглядом и сказала: «Мэй, будь осторожнее». А громовержец тут же выпустил в ее сторону две яркие молнии из глаз, от которых маман даже вздрогнула. А в моей душе искрилось! Как же круто, без единого слова он поставил ее на место!

Вечерами он ждал меня поодаль от шале… Мартин отмеривал широкими шагами заснеженную дорогу, а я – ковыляла, держась за него. Он знал, что его уроки даются с трудом и мучениями. Он подкалывал, мол, из меня может получиться чемпионка.

И при случае я прижималась к нему, испытывая небывалый трепет от того, что он дозволяет прикасаться к его мощному, жилистому телу. Точнее, его зимней одежды касаться…

А Мартин снисходительно улыбался. Он почти не говорил о себе, всё больше какими-то загадками мысли формулировал. Зато внимательно слушал мои истории из жизни. Про школу, отношения с родителями, о подружках так называемых. Даже про парней, с которыми никак не срасталось…

На одной из прогулок Мартин спросил:

– Так ты придумала для себя слово?

Нет, так и не придумала. Честное слово, я всё пыталась подобрать что-то не слишком пафосное или детское, но ничего достойного его похвалы в голову не лезло.

– Это секретная информация, – наврала я, точнее, решила перевести в шутку. – Зато теперь знаю, что ты не странный, – ловко перескочила на его персону.

– А какой? – Он слегка изогнул темную бровь.

– Ты – жестокий убийца! И хочешь, чтобы я умерла с пристегнутым к ногам сноубордом, – снова пошутила, ткнув его в ребра, скрытые под дубленкой.

Тут он вдруг мрачно глянул и отвернулся.

– У тебя талант видеть людей насквозь, Мэй. Только не переусердствуй с этим. – сухо сказал он после короткой паузы.

– Ладно… – тихо ответила, покрывшись ледяными мурашками…