Эйлин Фарли – Не говори ни слова (страница 2)
– Я тебе не муж-цыган! – В иступленной досаде ответила ей. – Пусть он тебе духи и дарит!
– Ладно-ладно, крошка, я обещаю найти нам другое развлечение, клянусь, – потрепала меня за плечо эта нахалка.
«Новые развлечения»? Серьезно?! Да я уже видеть ее не могла! Меня от нее тошнило. И я просто хотела как-то плавно выйти из этих токсичных отношений. Чертово хорошее воспитание – оно виновато в том, что я не умею вовремя сказать: «Нет!»
***
Меня душили слезы!
Нет, вовсе не от того, что я оказалась пойманной за руку, в прямом смысле слова. Продавщица вцепилась мертвым хватом в мое запястье, когда я уже была так близка к выходу из треклятого магазина! Я плакала потому, что Зара, которая наблюдала за мной из-за стекла витрины, просто развернулась и как ни в чем ни бывало слиняла.
Что она могла предпринять? Наверное ничего… Но в свете ее слов, обещаний, это выглядело самым настоящим предательством! Она будто бы специально меня подставила. А впереди теперь – лишь унижения, укоряющие и презрительные взгляды.
***
Когда в подсобку магазина кто-то зашел, мои глаза уже успели привыкнуть к темноте…
Для той продавщицы я – такая отвратительная и никчемная была, что запирая меня снаружи, она даже свет не удосужилась включить. И в моей темнице стояла духота, а в носу застрял приторный запах сотен коробок с селекционным парфюмом, будь он проклят во веки-вечные!
– Так-так, – пробасил какой-то взрослый и серьезный мужчина.
Не надо быть гением, чтобы всё понять. Не нужно даже голову поднимать. Продавщица ожидаемо вызвала полицейского. А я – покрыла себя позором, о котором могут прознать в школе. И то, что я год назад лишилась отца – не оправдание и не причина скатываться по наклонной. Потому что я не думала о том, что бы сказал папа. Не думала и о маме тоже. Я не получала удовольствие от краж. В этих действиях не было никакого протеста против капитализма и социальной несправедливости.
Сложно объяснить…
Этими делами я как бы морально готовила себя к трудным временам. Хотела приобрести кое-какие навыки и научиться гасить муки совести на случай, если мама всё до цента потратит, но продолжит заливать горе вином, распродавая мебель и технику. А я ничего не могла бы поделать, потому что еще школьница. Потому что мне нужно как-то дотянуть до выпускного и совершеннолетия, но а уж там жизнь покажет. Хотя бы на работу можно устроиться. Да, именно этот нервоз по поводу неопределенности и на фоне депрессии двигали мной, а вовсе не клептомания, которой явно больна предательница-Зара. Ей всё сошло с рук. Ей повезло, а мне – нет!
И я возненавидела ее мечты, нахальство и вечные порхания свободной птицей. Ненавижу ее за то, что такие как она выходят сухими из воды, а другим достается по-полной…
Рик
– Сын, знаешь какую категорию преступников я больше всего терпеть не могу? – Начал вещать отец, пока я ковырял вилкой картофельное пюре.
– Не знаю, – безразлично пожал плечами, умирая от скуки и мерного тиканья настенных часов. – Может, маньяков?
– Нет, я сейчас не про редких исчадий ада, кои, слава господи, встречаются нечасто, а про более житейское и рутинное.
Боже, это какая-то пытка! Он, кроме как о работе, вообще ни о чем не может и не умеет говорить. Ни одной интересной темы за всю жизнь я от него не услышал. Он даже когда в детстве заставлял вслух европейские сказки читать, типа Братьев Гримм или Андерсена, то обязательно делал ремарки. Мол, вот этот герой, будь он настоящим, то получил бы такой-то срок. А вон тот – условный или два года с возможностью досрочного освобождения. И тогда, я представлял сказочных персонажей, на руках или лапах которых со щелчком застегиваются браслеты наручников или с громыханием закрывается засов тюремной камеры.
Но был и смешной случай…
Отец заставил меня читать вслух книгу «Гадкий утенок». В той книге очень трудно найти какой-то намек на явное преступление или криминал. Однако, моя батя – коп до мозга костей, поэтому он выдал: «Неисполнение материнских обязанностей. Не помню сколько за это дают, надо заглянуть в кодекс.»
– Ну тогда я сдаюсь, честно не знаю, сэр, – зевнул я. Да, очень часто я зову его «сэр».
– Мелких воришек терпеть не могу, вот так сын. Воровать по-крупному, махинации совершать – это даже, своего рода, талант. Для этого интеллект нужен. А вот те, кто хотят разжиться парой сотен долларов или тащат разный мелкий товар, вот эти люди самые…
– А может они нуждаются? Может они в трудной ситуации? – Я больше из вредности говорил; есть у меня такая манера ставить по сомнение справедливость законов и статей.
– Нет, парень, о нет и еще раз нет, – горделиво и с видом всезнайки батя пригладил усы, которые меня… бесят! – Они просто-напросто решили, что могут брать то, до чего дотянутся ручонки. Присвоить то, что находится без присмотра. Они, если им представится возможность, и мародерствовать станут. Поверь.
– Ладно, но к чему ты ведешь? – решил попробовать сократить время беседы до минимума.
– Вот представь, девчонка ворует дорогие духи в торговом центре. А потом, в участке выясняется, что она живет в довольно неплохом районе. Какой тут можно сделать вывод, а, сын?
Хм, вот это вопрос на засыпку!
– Понятия не имею, сэр… Наверное, та девчонка совсем от рук отбилась. Вот ее родители и наказали. Лишили карманных денег. А она решила им назло украсть. Типа как опозорить их. Не знаю…
– Вот в том-то и дело, что мы не должны знать. Если полиция в каждой семейной склоке будет ковыряться, то никакого времени не хватит. Однако, – осекся он. – Пришла мать той девчонки. Очень достойная женщина, кхе-кхе, – закашлялся батя. – А до того, я смотрел на мелкую воришку и чутье подсказало, что она не первый раз такими вещами занимается. Потому что обычно новички начинают рассказывать про семью, жаловаться на несправедливое отношение родителей, клянутся, что это был первый и последний раз. Они умоляют не заводить на них дело и не ставить в известность родителей-злыдней. А эта девчонка… Ну не знаю, слишком какой-то спокойной выглядела, хоть и лицо у нее было заплаканное. Но самое главное, она вообще не раскаивалась, даже не пыталась это изобразить. И я это так точно не оставлю, сын, – он шлепнул по столу ладонью. – Я уже сделал запрос на предоставление записей с видео-камер, да-да. Я намереваюсь выяснить всё и дать сигнал матери, чтобы та держала руку на пульсе…
И отец всё говорил и говорил, но я его не слушал… Потому что ушел в свои мысли. Та незнакомая девушка нарисовалась в моем сознании вовсе не избалованной беспредельщицей, а героиней сказки, которая материализовалась и попалась на нарушении земных законов.
Ло
Я всё крутила и крутила в голове свое имя…
Пенелопа Стоун.
Так меня раз сто назвал противный полицейский, который, судя по всему упивался своим положением в сравнении с моим. Этот Эриксон – из сорта людей, которые сохраняют внешнее спокойствие, держат рамки, говорят сдержанно, но внутри у них всё так и клокочет от собственной значимости и важности. Они монотонно расскажут вам как делать правильно, а если ослушаешься, то для каждого найдется неизбежное наказание.
Кроме таких, как Зара, которая занималась неизвестно чем, пока меня допрашивали с пристрастием. Я не просила вызвать адвоката, не пыталась оправдаться. Я эмоционально иссякла еще сидя в полицейской тачке с выключенными мигалками.
Меня выключило…
И мой случай с кражей не такой уж прям выдающийся, чтобы включать сирену и сине-красные огни на крыше автомобиля. Поэтому нафиг страх! На хрен вообще всё и всех! Плевать, если в школу придет весть о том, что ученица Пенелопа Стоун переступила закон.
Эриксон разумеется вызвал маму. И я, признаться, даже немного обрадовалась. Подумала о том, что может быть теперь она встрепенется, как-то соберется и хотя бы вот при такой шоковой, но терапии, оживет и откроет наконец глаза.
Мама приехала быстро. Это тоже порадовало. Это означало, что ее еще что-то трогает и волнует;
Но дальше началось…
– Расмус? – прохрипела мама, после того как перевела тяжелый и напряженный взгляд с меня на полицейского.
– Кейт? – лицо копа изменилось до неузнаваемости, да-да, он словно от бога просветление получил.
Ну а дальше они говорили, и говорили, бла-бла-бла про школьные годы, про то, как мама вывихнула в походе ногу, а этот Эриксон волок ее на себе до самого города. Они вспоминали учителей, одноклассников и болтали о том, как сложилась их жизнь и почему они стали теми, кем стали. Эта веселая трескотня закончилась на том моменте, когда мама вспомнила, наконец, что овдовела. Эриксон довольно искренне ей посочувствовал, а затем глянул на меня. Он теперь смотрел иначе, не как на кусок никчемного дерьма, а на дочь Кейт, к которой он, судя по сияющему лицу, был неравнодушен…
Рик
Мне не давали покоя мысли о той девчонке…
Куча вопросов, на которые мог бы дать ответ отец, но я из гордости не стал их задавать.
Он бы этот мой расспрос с интересом и любопытством превратил бы в назидательные советы или типа того. Короче, мой батя не тот человек, с кем можно поговорить по душам и без чувства внутреннего напряжения.
И всё же, как выглядит та девчонка? Сколько ей лет? Ну, наверное, плюс-минус как мне. Мой отец подтвердил бы это, добавив что-то из серии: «Да, ох уж этот подростковый возраст. Столько проблем на ровном месте сами себе создаете».