ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 93)

Я не сразу понимаю, что Юлька что-то говорит. В ее голосе стальные нотки, и от этой смены ролей выбивает чувством нереальности происходящего. Минуту назад она апатично смотрела в пол, соглашаясь с триумфом моей власти, сейчас я помимо воли подчиняюсь усиленной хватке ее пальцев на своем запястье; не разбираю слов, но они не оставляют выбора железобетонной уверенностью и подавляющей бескомпромиссностью. Кто здесь лидер и кто оказался сильнее? Я ищу ответ на этот вопрос всю дорогу. Мне хочется обнять ее, держаться за ускользающую реальность тепла и поддержки, без этого я просто сойду с ума сию же минуту — но она не обращает на меня внимания. Не видит, что я тянусь к ней сквозь преграды потерявшего смысл самоконтроля и ненужной сейчас показной дистанции. Мне не нужно много. Или согрей, или оттолкни, я сойду с ума без этого. Зачем ты показала мне отголосок своего тепла? Чтобы отнять его в ту же секунду? Я близок к отчаянию, и мне больно от мысли, что она сейчас это увидит и поймет.

Я был готов ее уничтожить. И в тот же момент она всегда была, будет и останется единственной, к кому я вне зависимости от времени и дистанции буду тянуться, как к свету, дышать ею, даже когда сорвусь. Потому что другого настолько близкого человека больше никогда не будет в моей огненно-черной реальности…

У дверей палаты меня кроет окончательно вместе с подступающими рыданиями и желанием вырвать собственное сердце, которое качало кровь, поддерживая мои черные стремления… и в итоге стоило едва ли не жизни моему сыну. Доктор что-то говорит, я просто не понимаю, что именно, плач Данилки окончательно сносит мне башню. Я не могу даже сделать несколько шагов ему навстречу, сжать ладошку, поддержать, показать, что я рядом и все будет хорошо, — красное пятно на детском плечике с торчащими сколками расплывается пеленой перед моими глазами. Отлично. Пациентов сегодня будет двое…

Непроизвольно бью по рукам кого-то в белом халате, закашлявшись от запаха нашатыря. Готов ударить снова, но благоразумие берет верх, сглаживая агрессию голосом моей любимой девочки.

— Меня пустят туда? Черт, приди уже в себя! Никто не умирает!

Никто не умирает. Мне нужно немногое — всего лишь подтверждение из губ той, кому я никогда не перестану доверять и никогда не отпущу. Тянусь навстречу ее теплу, которое не скрыть за холодной отстраненностью высоких октав и практически врачебного цинизма, забирая одним судорожным глотком, выпивая без остатка, оставляя после себя убивающий холод.

— Ты замерзла! — я не могу ее отпустить, она же заснет сейчас от этого невыносимого холода. Срываю свой пиджак, укутываю ее плечи буквально на ходу. Она так спешит уйти, а я не могу допустить, чтобы холод выпил ее окончательно… Только не сейчас, когда я в очередной раз осознал, что именно эта девчонка для меня значит!.. Я не сразу бросаюсь вслед за ней. Застываю в дверях, не в силах поверить увиденному.

Она улыбается и что-то ласково говорит Данилке, который перестал плакать и смотрит на нее, открыв рот. Сердце срывается вниз, выбив испарину и сжав горло приступом слез, когда детская ладошка осторожно, но доверчиво сжимает ее пальчики. Я смотрю на двух самых дорогих мне людей и понимаю, что готов любоваться этим до бесконечности. Пытаюсь прогнать неуместные мысли. Счастливая семья. То, что должно было произойти семь лет назад и чего меня так жестоко лишили…

Когда она уходит, зажимая вену, в которое вкатали, как мне пояснят позже, обычное успокоительное, я разрываюсь между желанием кинуться следом или наконец обнять сына, которого готовят к операции. Отцовское начало берет верх.

— Ну как же такое могло получиться? Что ты натворил? — снотворное начинает действовать, я смотрю, как его темные глаза заволакивает приближающейся дремой, затем вижу его улыбку:

— Так ты теперь не уйдешь на свою работу, папа?

— Не сейчас, мой герой. Ну, так зачем ты это сделал?

— А ты не будешь ругаться и хватать ремень?

Не могу удержаться, опускаю ладонь на пылающий лобик и качаю головой:

— Нет, героев не бьют ремнем. Так ты специально?

— Да, я всегда знал, что стекло разобьется молотком, только поскользнулся… Но я не специально! Я хотел только немножко поцарапаться, чтобы Беллатриса подняла крик, и все…

— А где она была, когда ты крушил мебель?

— А я ей насыпал в чай четыре таблетки. Те, шипучие, что ты пьешь, когда не можешь заснуть, и она захрапела сразу! Можешь ее уволить, твоя трусишка сказала, что меня теперь в разведку заберут… — зевок и тихий смех, снотворное начинает действовать. Между хаотично сбивающимися мыслями: куда смотрела дипломированный педагог, какого черта я повторяю ошибки своих родителей, опасность миновала и куда делась Юля, приходит страх. Он вообще не выбирает, когда ему приходить. Моя Юля показала мне свою сторону света, согревающую теплом и прощением, лишь с одной целью… отнять себя, дав мимолетную надежду?

Когда Данил засыпает и его увозят в операционную, я едва слышу доктора, заверяющего в том, что переживать вообще не о чем. Мне достаточно. Секунды воруют это время, а я просто ничего не могу с собой поделать, как и сдержать вздох облегчения.

Она здесь. Уставшая, все еще нервно вздрагивающая от каждого шороха после недавнего потрясения, терпеливо ожидающая… чего именно? Дальнейшего приговора? Или готовая отдать свое тепло дальше, пусть даже ценой моральной гибели от переохлаждения?

Мне некогда об этом думать, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не накрутить ее волосы на свой кулак, разбросав по дивану фиксирующие шпильки, стараюсь обнять как можно осторожнее, без давления, чтобы не напугать раньше времени. Страсть, боль, боязнь потери не желают сотрудничать с моим подрубленным за сегодня самоконтролем. Мне нужно выпить ее сопротивление, разбить его на хрен через поцелуй, закрепить свою окончательную метку на ее трепыхающемся сознании — дергаться бесполезно, мой сладкий и такой желанный дикий ангел. Я тебя уже не выпущу, как бы ты ни рвалась на свободу из этой крепкой клетки и как бы ни умоляла дать тебе право самой принимать решения. Сегодня ты окончательно убедила меня в том, что я без тебя однажды перестану дышать и не смогу предпринять никаких шагов, наблюдая за тем, как дорогие мне люди намеренно загоняют себя в тупик. Я выпиваю твою капитуляцию до дна. Еще немного, и ты уже не вырвешься из этих тисков. Несколько уверенных шагов, и наша вселенная замкнется, оставив условные рамки далеко позади…

Звонок мобильного разрывает затянувшееся единение. Бьет ударной артиллерией по знаменам освободившейся страсти — он не в силах погасить ее окончательно, он может только настроить ее на решительный бой уже спустя несколько минут. Отрываюсь от пылких губ моей девочки. Глупо было ожидать, что Ульяна до утра ни о чем не узнает.

— Что с моим сыном, твою мать? Ты куда смотрел?

Бросаю взгляд на Юлю, которая вжалась в спинку дивана и обхватила себя руками. Я готов убить бывшую за то, что посмела оторвать меня в такой момент. Дура, закрой рот и вали на очередное пати, моя девочка сейчас замерзнет, пока ты тут разыгрываешь показательное возмущение, прикрывая свое наплевательство на собственного ребенка.

— Еще одно слово, Ульяна, о том, что во всем виноват я, и наш разговор перестанет быть предельно вежливым! — я не собираюсь слушать о том, что сам нанес Данилу травму. Даже если это недалеко от истины. Ирина успела уже поплакаться в трубку «хорошему полицейскому» и пересказать все подробности, в которых монстром был только я. Может, это недалеко от истины, но она последняя, от кого я буду выслушивать оскорбления и обвинения. — Мне плевать на то, что ты думаешь! Поговорим об этом завтра, когда протрезвеешь и успокоишься!..

Много не надо. Когда я прекращаю разговор, ко мне возвращается прежняя агрессия. Взгляд Юльки слегка насмешливый и довольный. Что ж, я сейчас сотру улыбку с твоего лица. Улыбнешься ты завтра…

Я смотрю в экран монитора. Вроде бы ничего криминального не происходит в этом видеоролике, который несколько минут назад залили на YouTuве с пометкой «Кравицкая и Власенко. Горячо!». Юля, жестикулируя руками, что-то увлеченно рассказывает этому садисту, склонному с особой страстью причинять физическую боль. Кожаная юбка-клеш, белая блузка, жилет в ромбы, завитые в крупные локоны волосы, едва заметный макияж — она похожа на японскую школьницу… или легкомысленную шлюшку рядом с богатым папиком.

Твою мать, как? После того как орала от страсти в моих руках, захлебываясь в оргазмах и теряя голову, после того как я пошел тебе навстречу и с легкой руки отказался от прибыли, позволив разогнать прочь из клуба свидетелей твоего унижения, восстановить Штейра в прежней должности… да после того как я прокручивал в уме наш следующий разговор, в котором готов был начать с тобой все с самого начала без унизительной атрибутики твоей принадлежности… Как ты могла так улыбаться этому толстосуму, который годится тебе в отцы и позволять себя трогать?! Как я упустил из виду тот факт, что вы спелись за моей спиной… для меня же было очевидно, что он проявляет к тебе симпатию!

Я прокручиваю эту запись уже хрен знает в который раз, ожидая встречи в персональной кабинке «Метрополя» и приговаривая очередную порцию коньяка — если я не выпью, я просто разобью ему лицо прямо здесь, вырву глаза за то, что посмел позволить себе взгляд в сторону моей девочки! Тебе было хорошо, Юля? Как далеко он зашел? Куда вы поехали после, если ты не вернулась в клуб и даже отпустила секретаршу? Ты не собиралась туда возвращаться! Ты так же орала под ним, позволяя стирать метку моего члена внутри себя? Ты так же текла под его ласками и умоляла сильнее и глубже, е**ная сука? Тебе было недостаточно?