ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 88)
Иными словами, это был тот самый момент, когда я готова была проклинать свою сексуальность вместе с чувственностью и избавиться от нее раз и навсегда.
Увлажненные моими соками длинные пальцы Димы прошлись по припухшим подрагивающим губам, прочертив едва ощутимые линии по мокрым скулам. Слезы, льющиеся беспрестанным потоком, смешались с влагой моего предательского, пустьб тольок физиологического, возбуждения на кончиках его пальцев. Я судорожно всхлипнула, когда они переместились на мои губы, разжимая линию сомкнутых зубов и проникая внутрь. Я дернулась, когда кисловатый вкус моего сока и соль горьких слез смешались на языке в коктейль двух несовместимых эмоциональных стихий, не в состоянии противиться чужой власти. Страх перерастал в отчаяние, поднимая стяги моральной боли внутри моего умирающего сознания. Этот жест был понятен без слов — он показал мне меня настоящую, истекающую желанием и слезами протеста, но не имеющую никаких сил этому сопротивляться. Вторая ладонь надавила на шейные позвонки, прижимая к полу. Я задрожала, когда на миг потеряла прикосновение его рук и тут же закричала — моя юбка от сильного рывка ладонью задралась вверх, обнажая подрагивающие ягодицы, звук расстегиваемого ремня запустил атаку ментоловых игл вдоль позвоночника. Сжатая пружина самоконтроля — или же того, что от него осталось, — разжалась с оглушительным треском, когда я осознала, что меня ждет повторение недавнего кошмара.
— Остановись… — от сдавливаемых рыданий моя мольба напоминала набор междометий. Он не желал меня слушать. Пальцы впились в оцепеневшие плечи в попытке удержать мое тело в неподвижном положении. В тот момент я поняла одно: если это случится, я вряд ли смогу с этим жить. Панорамные окна и полет в объятия спасительной пустоты с высоты в тридцать пять метров будут единственным выходом.
Бедро пронзило вспышкой глухой боли, но я о ней забыла в тот же момент — Дима развернул меня лицом к себе, и я непроизвольно дернула головой, впечатавшись затылком в паркет. Слезы застили мне глаза, аритмия разгоняла по телу слепящие сгустки плотского возбуждения, которому не было никакого дела до того, как истекала кровью моя душа перед угрозой изнасилования. Горло медленно затягивало петлей с нанизанным орнаментом острых осколков стекла, малейшая попытка говорить причиняла практически нечеловеческую боль. Я должна была что-то сказать… или молчать и позволить уничтожить меня раз и навсегда вместе с волей, отнять у тех, кто без меня просто не смог бы существовать. Родные. Дочь. Мне казалось, что гортань пошла кровавыми разрывами, когда я наконец заговорила.
— Не… убивай нас…
К спазму в горле добавился шум в ушах, и, уже практически теряя себя в омуте этой судорожной боли, я тихо выдохнула в его губы:
— Умоляю, хозяин…
Комната с ласковыми бликами послеполуденного солнца плясала перед моими глазами, вихри тьмы, которая уже стала моей постоянной спутницей, кружились в равнодушном танце, похоронив мою волю, пока меня выгибало на полу от беззвучных рыданий. Они не прекратились даже тогда, когда горячая ладонь накрыла мой лоб.
— Успокойся. Я не собирался этого делать.
Как он мог оставаться спокойным и невозмутимым при виде моих слез и паники, продолжая продавливать до последней шаткой опоры, уничтожая волю и решительность всего лишь парой слов и движений, не причинивших особой боли? Я зажмурилась, понимая, что просто сойду с ума и забьюсь в истерике, если окунусь в тьму его взгляда. Когда ладонь принялась успокаивающе гладить мои волосы, иногда соскальзывая на скулы и снимая пальцами слезы, я не почувствовала раскаяния и сострадания. Он хотел именно этого. Моего ужаса. Моего страха. Моей готовности превратиться в бледную тень прежней независимой и гордой Юльки, теперь замирающей по щелчку у ног своего единственного и неоспоримого хозяина. И я готова была смириться с этим, только не окунаться в тот кошмар, который в первый раз только чудом не сломал и не уничтожил. Вторая волна будет смертельной. Что бы ни происходило между нами, это было насилием, надругательством, уничтожением. Не имело никакого значения, как это произойдет, но, пока оставалась шаткая иллюзия того, что добровольное согласие меняет полярность с термина «изнасилование» на «неудавшийся акт», я была готова вцепиться в нее зубами.
Я просто закрыла глаза. Что бы ни оказалось у него в руках вслед за стеком, мне не хотелось этого видеть. Час, два, может, три — и я буду свободна. Мне все еще хотелось верить, что меня не заставят оставаться в этой холостяцкой обители е. нувшегося садиста до утра. Поглаживания с усиленным нажимом сменились более легкими, успокаивающими, и я непроизвольно встряхнула головой, понимая, что еще немного — и расплачусь от этой псевдоласки. Открыла глаза, встретив омут засасывающей тьмы его взгляда, два угольно-черных портала в неизвестность, и в отчаянии закусила губы, осознав, что по моему позвоночнику пронеслось цунами сладкого тока. Называйте его чем хотите. Суть от этого не изменится — это было желанием.
Некогда любимый человек задался целью меня уничтожить. Он прямо сейчас сжимал нахлесты-витки удушающей лески на моей шее, не собираясь отступать от заданной цели, до тех пор пока я не разучусь дышать без его прикосновений и варварских ласк, а я отчаянно призывала в союзники неприятие, отвращение, страх и ужас. У судьбы тоже есть чувство юмора. На мой отчаянный ментальный вопль среагировала Страсть.
Не стоило обманывать себя столько времени. Я хотела его до безумия, и под соусом страха, несогласия с принуждением, неизбежности и усиленной в десятки раз уязвимости желание стало острее и сильнее, как бы ни хотелось рыдать от подобного предательства тела и сознания. Это был единственный выход шагнуть навстречу своему сладкому ужасу и искушению одновременно. Страх уничтожал меня день ото дня, лишая способности здраво соображать и не оставляя выхода. По крайней мере, именно в этом я себя на тот момент убедила.
— Встань, девочка. — Со мной творилось что-то невообразимое. Я затрясла головой, протестуя, но все же поднялась на ноги, и, кажется, это получилось совсем не без кошачьей грации. Его горячий шепот обжег мочку моего уха, а от прикосновения пальцев к полосе голой кожи над замочком молнии искрящиеся разряды ускорили свое движение, вливаясь в кровь обжигающе-сладкими вспышками. У меня просто не было выбора, и я непроизвольно зажмурилась снова, когда молния моего платья расстегнулась под его теплыми пальцами. Отчаянный протест — скрестить руки на груди и не позволить зашите из синего шелка скользнуть вниз — воплотился в моем судорожном движении. Страх на миг прогнал бурлящее в крови желание удушающей тяжестью в грудной клетке, острыми кристаллами неправильности происходящего, неприятием первобытных инстинктов, которые нормы заученных правил отправили во временную спячку. Оковы теплых пальцев сжались на моих запястьях стальными фиксаторами, разводя мои руки в сторону и прижимая к бедрам, позволяя платью беспрепятственно скользнуть с плеч.
— Тише, моя девочка! — я едва не всхлипнула, почувствовав свою уязвимость от своеобразной нежности этих слов. Ломает не боль и не обещание жестокого наказания. Ласка может уничтожить куда изощреннее, поданная вовремя и к месту, — сознание уже измотано страхом и отчаянием настолько, что вцепится в этот спасательный круг обеими руками, позволив слезам облегчения пролиться дождем окончательной капитуляции. Я открыла глаза, отстраненно наблюдая, как платье упало на черный паркет легким покрывалом. Несколько сорвавшихся слезинок оставили на нем темнеющие метки, и я прикусила язык, пытаясь прогнать мимолетной физической болью боль моральную. Именно благодаря этому я не разрыдалась, когда руки Лаврова сжали мои обнаженные плечи и настойчиво, но вместе с тем нежно развернули к себе. Я опустила глаза в пол, понимая, что не смогу выдержать пристального взгляда, который словно оглаживал мое лицо отточенным лезвием. В оглушающей тишине секунды срывались в бесконечное падение с отголосками невысказанных снов и сорвавшихся с цепи страхов и ожиданий. Я с трудом понимала, что именно происходит, и когда меня заставили опуститься на колени, сделала это без протеста и желания дернуться, вырваться из тисков ладоней. Ощутила, как он зашел за спину и собрал в хвост мои волосы, обнажая шею. Легкий ветерок пробежал по позвоночнику, гася испарину, прохлада пола остудила пульсирующие суставы коленей. Аритмия страха и возбуждения продолжала выбивать изнутри, предвещая нечто, что заранее пугало меня посильнее падения астероида и нашествия инопланетян. Пока что мне не причиняли боль и не угрожали. Но ласка поглаживаний была нивелирована едким цинизмом полноправного хозяина, осматривающего свою собственность. Эта холодность гасила пламя в крови, не позволяя сорваться в свободный полет и отдаться своим желаниям — а ведь это сейчас было бы наилучшим выходом, который бы прогнал ужас прочь.
— Подними голову. — Я подчинилась, ощутив прикосновение все таких же теплых пальцев на своей шее. Когда их сменило прохладное касание чего-то инородного, мягкого и неподатливого одновременно, я напряглась всего лишь на несколько секунд. Первой реакцией было, как ни странно, облегчение — это не стек и не кнут… Но когда это нечто обернуло мою шею, отрезвив прикосновением холодного стального элемента, горло перетянуло петлей сорвавшейся паники и неприятия.