ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 5)

Сигарета давно докурена до фильтра, обжигает пальцы, я раздраженно скидываю ее на пол, даже не думая о том, что может загореться ковровое покрытие, щелчком выбиваю из пачки вторую. Я похоронила эту привычку однажды с потрясающей легкостью. Александр меня не заставлял, мне достаточно было того факта, что мой мужчина не курит, и, кажется, ненавязчивой вежливой просьбы. Сейчас же я просто курю одну за другой, отравляя легкие табачным ядом. Опалив пищевод, элитный коньяк расплывается по горлу обжигающей горькой пленкой, я давно не чувствую его изысканного вкуса и тонкого букета терпкого шоколада или слегка различимой ванили. Я пью, чтобы забыться и сбежать от своего кошмара в алкогольное небытие, позволить ему сомкнуть мои глаза и провалиться в сон без сновидений. Совсем недавно я считала, что сновидения воруют наше время. Сейчас же я хотела только одного: заснуть и однажды не проснуться.

Меня пошатывает от изрядного количества алкоголя, выпитого на голодный желудок, а тело сотрясает приступами нервного смеха. Когда откинулся Димка, е. ный эмпат, чуть не отлюбил весь мозг своими призрачными визитами. Алекса я не чувствую. Он не приходит во снах, не мечется по нашему дому неуловимой тенью, единственное, что я ощущаю, когда забываюсь в алкогольном сне, это легкое покалывание у кромки волос, словно перышко, росчерк такого родного поцелуя. Ускользающая иллюзия чужого присутствия. Я не знаю, почему Алекс не приходит. Мать чуть позже расскажет, что его часто видит Ева. В чем так провинилась я, что он оборвал нашу связь со своим уходом?..

Меня зовут Юлия Кравицкая, и в этом году мне исполнится 27 лет. Моим мужем был самый лучший мужчина на свете, я могу заявить об этом со всей уверенностью и сейчас, и потом, если моя жизнь не оборвется в моральной агонии, остановить которую сейчас кажется невозможным. У меня замечательная дочка… Она жива и здорова. И она уже неделю не видит маму, которая продолжает убивать себя день за днем в отчаянной надежде утопить горе в алкоголе.

Я даже не пьянею. Ясность мысли сохраняется очень четко, рвет мою душу глубокими рыданиями с желанием лишиться памяти. Мир за окнами нашего особняка живет своей жизнью, меняется, течет, а я ничего не желаю замечать.

Напрасно порывается приехать мать и прихватить в качестве группы поддержки Настю и Виктора. Я отключаю телефоны, чтобы не слышать, не видеть, не вспоминать. Только рыдать в подушку, заглушая боль виски и сигаретным дымом, теряя связь с реальностью, сбегая в прошлое, в моменты абсолютного счастья, которым больше никогда не вернуться. Утром я проснусь разбитая и уставшая, с головной болью и желанием снова забыться… Никто не поцелует меня, все еще в полудреме ото сна, не сомкнутся объятия крепких рук, не будет шутливой борьбы, чтобы первым занять ванную и быстро привести себя в порядок — утром я мало похожа на роковую соблазнительницу… Я, как всегда, намеренно не закрою дверь, чтобы позволить ему войти, и…

Утро. День. Вечер. Виски сменяет коньяк, а я никак не могу упиться до беспамятства. Горе сделало меня неуязвимой для алкоголя. Настолько, что в какой-то день я решаю больше не пить. Это получается. Ни лучше, ни хуже мне от этого не становится. Переключаю телевизионные каналы, а когда понимаю, что на экране начали оживать призраки прошлого — от такой дозы коньяка не только Дима привидится, а еще и тень отца Гамлета, — разбиваю пульт о стену. Куда приятнее созерцать белые створки моей личной раковины, куда с трудом проникает свет и шум внешнего мира.

Оглушающая электронная трель, похожая на сирену, срывает меня с постели. Вечное голодание и стресс не могли пройти бесследно. Я только под утро сбежала в подобие сна. На часах начало одиннадцатого. Прислуга уже двое суток здесь не появляется, меня раздражает вечная суета эконома и кухарки, пришлось отослать их на некоторое время, чтобы не сорваться и не разбить бутылку о чей-нибудь череп. Кружится голова, но я натягиваю измятое черное платье, которое валялось на полу, и медленно спускаюсь вниз. Удержаться бы за перила витой лестницы, поборов тошноту и хаотичную пляску черных пятен перед глазами. Изображение на мониторе плывет. Я не узнаю свой голос.

— Чего надо? Кто это?

— Юля, это Лера. Впусти меня сейчас же.

Виски сдавливает болезненными тисками, протестом от вторжения чужака в мою обитель страдания и боли. Трясу головой, в надежде, что все это мне снится.

— Валерия, иди на хрен.

— Юля, — холеная леди все так же невозмутима, когда перенастраивает тональность своего голоса и подбор слов на единственно понятную мне сейчас волну. — Открой, твою мать, эти долбаные ворота и позволь мне заехать!

Она никогда не говорила со мной в таком тоне. Но что она здесь забыла, родственница по погибшему супругу?

— Лера, пойди сделай укладку, твою мать, и оставь меня в покое!

— Девочка моя, — от этой острозаточенной ласки ее волшебного тембра альфа-сирены по стенам защитного купола, хранителя моей душевной боли, проходит сокрушающий ударный разряд. — Я отсюда не уеду. Если ты считаешь ниже своего достоинства нажать на кнопку, я вызову скорую, полицию и пожарных. Вряд ли тебя это сильно заденет, но местная пресса соскучилась по сенсациям. Хочешь славы? Совладелица благотворительного фонда госпитализирована с алкогольным отравлением! Юлия Кравицкая на грани суицида! Жена вице-консула спивается!

Головная боль усиливается. Я вглядываюсь в серый экран. Даже при таком качестве изображения Лерка выглядит на миллион долларов, дождь ей не помеха. Злость за внезапное вторжение деактивирована волнами апатии. “Хрен с тобой”, - шепчу одними губами, стукнув по кнопке. Ладонь прошибает болезненной отдачей, но мне все равно. Нет боли соразмерной той, что сжигает меня изнутри час за часом.

Шум заехавшего в гараж автомобиля, мелодичный голос Валерии, которая отвлеклась на телефонный звонок… Я смотрю в стену, так как начинаю осознавать, насколько жалкой выгляжу на ее фоне.

Не могу сказать, что я запустила себя. Каждое утро было подчинено привычному ритму, выработанному годами, до автоматизма. Контрастный душ, умывание и увлажняющий крем, идеально чистые и уложенные в прическу волосы, быстрое посещение гардеробной, чтобы выбрать наряд — даже если я не собираюсь никуда отлучаться и никто меня не увидит, неизменный макияж. Я продолжала это делать даже с уходом Алекса, зная, что весь день буду пить виски и курить в попытке забыться. Как назло, сегодня внезапный приезд Леры нарушил этот привычный ритуал. Волосы растрепаны, глаза заспаны, платье измято до неузнаваемости. Сама же экс-мадам Кравицкая великолепна.

Ровные изгибы каре-боб, даже дождь не нарушил идеальную геометрию стильной укладки. Нереально гладкая загорелая кожа лица без намека на какие-либо морщины, глаза по-кошачьи подведены искусной рукой визажиста, отчего кажутся еще более голубыми, припухлость соблазнительных губ смягчает их непримиримо жесткую линию. Жакет из голубой норки небрежно накинут на плечи поверх длинного черного платья, массивное колье с широкими элементами под закрытую стойку горловины довершает образ самой утонченной леди, которую я когда-либо знала. Тонкий шлейф эксклюзивного парфюма раскрывается букетом, щекочет подзабытым ароматом рецепторы обоняния.

Она просто режет сетчатку воспаленных глаз образом хладнокровной богини с Олимпа, воплощением Фемиды с Афродитой, и я с удивлением ловлю уколы стыда за свой внешний вид и состояние.

Валерии хватает быстрого взгляда по сторонам, медленного вдоха — достаточно, чтобы уловить запах сигарет и алкогольных паров в давно не проветриваемом помещении. Мне было лень включить кондиционер. Чувствую, как вспыхиваю до корней волос, когда внимательный взгляд этой женщины скользит по мне с головы до ног. Не хватает только брезгливой ухмылки — но Лера и искренность неотделимы. Если бы это чувство проявилось, она бы и не подумала его скрывать.

— Грустим? Хороним загубленную жизнь? — ей не удается скрывать свои эмоции так, как умел Алекс. Голос дрожит от негодования. — Нам настолько плохо, что наплевать на дочь, которая плачет и зовет тебя каждую минуту, эгоистичная идиотка?

— Лера… — я вздрагиваю от почти осязаемого ментального удара под дых, инстинктивно скрещивая руки на груди, и дергаюсь в сторону испуганной тенью, когда в мой подбородок впивается хватка чужих тонких пальцев.

— Открой глаза, Юля! Какого хрена ты с собой делаешь?! — что-то в ее голосе заставляет меня подчиниться. Зафиксировав сужение моих зрачков, Лера неохотно разжимает пальцы. — Хочу тебя ударить. Но нам сейчас только возвращения твоей фобии не хватало. Я не Алекс, я не умею их искоренять!

— Мне все равно. — Пощечина не несет физической боли, а ее моральный аспект недостаточно силен. Это капля в море того хаоса, что отравляет душу день за днем. Я спокойно держу взгляд серо-голубых ледовых океанов, пока еще отказываясь замечать спирали какого-то непонятного волнения… робкого шевеления прежней сущности, которая умела держать удары судьбы, но так поспешно отвыкла. Строить дополнительную защиту за каменной стеной мужской силы-оберега тогда попросту не имело смысла. Неужели именно подобными проявлениями диктата он не позволял ей рухнуть в анабиоз?