ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 47)

Слишком поздно. Она застит глаза черно-алой пеленой, эта рухнувшая вселенная. Она задела, поглотила, приговорила нас обоих, неужели ты этого не чувствуешь? Почему, во имя твоей дьяволоматери, ты пытаешься что-то говорить на повышенных тонах?!

Щелчок отстегнутого карабина. Цепь с глухим звоном падает в пыль у ног агонизирующего рассудка. Я уже не понимаю, куда именно тянется моя ладонь — за сорвавшимся с цепи монстром в отчаянной и обреченной на провал попытке остановить, удержать от того самого рокового шага, который поставит крест на любой вероятности того, что мы когда-нибудь сможем что-то построить вместе, или к ящику стола, в котором лежит ключ к уничтожению любой вероятности того, что однажды у нас все сможет быть хорошо. Как я могу так ненавидеть тебя в этот момент за то, что ты отдала себя ему — и не испытывать ненависти к нему за то, что он отобрал тебя у меня? Его смерть здесь ни при чем, я так и не смог относиться к нему иначе. Уважение к учителю и мастеру настолько сильно въедается в кровь и рассудок, насколько сильно его разрушает изнутри ярость и злость на тебя!

Ты шутишь? Во имя всего святого, ты умудряешься шутить и смотреть без страха на то, что у меня в руках?! Я хочу заорать, чтобы ты сматывалась, или раскупорила все свои ментальные заклепки и наконец поняла, что я на пределе, что мы оба в шаге от бездны, за которой мой самоконтроль просто задохнется. Почему ты этого не чувствуешь? Глаза уже накрывает светонепроницаемой пленкой ярости, ее алые искры грозятся сжечь сетчатку, если я немедленно не сделаю что-нибудь, не принесу собственной тьме последнюю жертву на алтарь коварного безумия. Уходи, моя девочка, просто ради того, чтобы дать нам малейший, крохотный шанс однажды найти друг друга в этом безумном замкнутом мире, ничтожный отрезок в повисшие секунды — спасай нас обоих от этого сумасшествия…

Ярость вспыхивает алым взрывом огня в унисон с последним прыжком истосковавшегося по свободе монстра — моя вселенная никогда не будет иной. Ее острые звезды обречены день ото дня умирать под вспышками сверхновых до тех пор, пока она сама не выдержит этого плазменного апокалипсиса и не свернется навсегда. Достаточно выверенного взмаха руки — скорость света в вакууме запредельная. Кисть простреливает разрядом чужой боли с этим ударом. Монстр впивается зубами в ее беззащитное тело, и даже я не в состоянии ему помешать…

Картинка размыта, я едва осознаю, что больше не вижу ее. Почему ты не орешь? Почему не хочешь остановить это безумие криком, который позволит мне вернуться? Заори как следует! Сдавленный стон у моих ног режет по нервам острым скальпелем, я перевожу взгляд вниз — пелена рассасывается, безумие приняло ритуальное жертвоприношение и отступило прочь откатом штормовой волны.

Она там, где я всегда так страстно желал ее видеть. На коленях у моих ног, а я не понимаю, как она там оказалась! Аритмия выстреливает по всему телу, аукнувшись выбивающей слабостью в конечностях, пальцы разжимаются, и только рефлекс позволяет мне подхватить кнут и не позволить ему упасть на пол. Я непроизвольно сворачиваю его в кольцо и наблюдаю, как сотрясает в беззвучном приступе рыданий женщину, которая была и осталась всем смыслом моего существования. Бусины острых позвонков на напряженной спине четко выделяются под шелком костюма, рассыпанные по плечам волосы скрывают ее лицо, согнутые пальцы впиваются в пол, словно намереваясь продавить и удержаться из последних сил в этом положении.

Блядь, почему я смотрю на нее и ничего не делаю? Почему не слушаю своего сердца, которое сейчас вопит, требуя одного — накрыть ее собой, прижать к груди, утопить в нежности, вобрать ее боль в себя и никогда больше не возвращать? Как эти две крайности могут уживаться внутри — желание утопить ее в боли и в то же время вдохнуть в легкие кислород щемящего обожания, закрыть собой от самого же себя и никогда не отпускать?

…Его гладкая шерсть все еще вздыблена, но он послушно возвращается в клетку, свернувшись в углу едва ли не ласковым котенком. С него взятки гладки, он получил свой глоток долгожданной свободы, чтобы уснуть покойным сном под колыбельную хард-металла взбесившихся эмоций… а я в шаге от того, чтобы упасть на колени рядом и прижать ее к себе, заглушить губами сдавленные рыдания моей любимой девочки и никуда не отпускать до тех пор, пока она не утихнет в моих руках. Это последняя ускользающая возможность остановить конец света и захлебнуться в собственных планах абсурдного и никому ненужного возмездия за шаг до вероятного счастья! Почему я этого не делаю? Боюсь этой боли, которая ударит меня в десять раз усиленной отдачей? Понимаю, что сердце разорвется, если я увижу в ее глазах настоящие эмоции? Знаю, что все прекратится с первым поцелуем, а на самом деле этого не хочу? Почему, блядь?

Она пытается встать на ноги. Вытягивает ладони, постанывая от боли и наверняка ничего не замечает за слезами. Моя девочка наконец услышала ментальный крик «Беги! Спасайся!», но уже слишком поздно. Она сражается, несмотря ни на что, я безумно, до выжигающей капилляры боли хочу подхватить ее на руки и прижать к себе, пусть вырывается, расцарапает лицо, кричит, бьет в ответ. Хищник издает предупреждающий рык, и меня вновь накрывает ледяной волной цвета тьмы.

Это не твоя игра! Какого хрена ты пытаешься встать с колен без соответствующего на то приказа? Закрываю глаза, рукоять кнута впивается в ладонь, я могу прочувствовать каждым рецептором кожи плетеный узор-шахматку. У моих ног сейчас женщина, за один взгляд которой большинство готово продать душу дьяволу, перевернуть свою жизнь на 180 градусов, разрядить мне в лоб обойму за то, что я с ней только что сотворил. И непонятно, чем бы руководствовался каждый из таких смельчаков — желанием защитить ее от боли или же черной завистью к моему уникальному дару поворачивать ее чары против нее же самой. Только я имею право ломать ее по своему усмотрению и собирать заново, если на то будет моя воля! Я наблюдаю, как она все же встает на ноги, убиваю в себе безумное желание заключить ее в объятия — нет, если игра началась, мне остается только играть по этим правилам, ничего иного!

— Убирайся отсюда! — Я захочу вырвать собственный язык, который добивает ее словами, уже спустя несколько минут. Сердце сжимается от этой вынужденной жестокости, а рассудок, отравленный ядом черного безумия, требует только одного — не позволить ей даже предположить, какую слабость я могу испытывать! — Приведешь себя в порядок и завтра появишься в клубе. Покажешь мне все, и, может быть, поговорим, если желание останется!

Не поворачивайся. Умоляю тебя, не оборачивайся и не смотри на меня. Ты не имеешь права видеть моих зажмуренных глаз, побелевших фаланг, которые до боли сжимают кнут, этой ненормальной дрожи, с которой я ничего не могу сделать. Если ты повернешься, я не позволю тебе уйти — я сам не знаю, что именно для этого сделаю, разорву тебя прямо на столе или утоплю в неистовой нежности. Это не самое страшное, страшно будет потом, когда я так и не смогу простить тебе того, что ты увидела меня таким!

Хлопок двери. Пальцы разжимаются, я роняю на пол оружие твоего уничтожения. Мой взгляд прикован к двери, а я хочу, чтобы вселенная в который раз взорвалась, выжгла изнутри эту гребаную эмпатию, которая режет по нервам отголосками чужой боли. Она похожа на сменяющие друг друга вспышки света и тьмы, и я едва не срываюсь со всех ног. Догнать, не дать упасть, прижать к себе, пусть офонареет секретарь и все, кто попадется на пути. Она же сейчас просто перестанет дышать, не в состоянии контролировать эту боль!

Я ничего не делаю. Просто опускаюсь в кресло, поддев кнут ногой. Пальцы дрожат, когда я привычно сворачиваю его и прячу обратно, закрыв на замок. Мне нужно избавиться от этого безумия и вернуться в прежнюю рабочую колею, подавить неподконтрольный разуму порыв припасть к окну, из которого просматривается парковочная площадка — если я это сделаю, меня уже мало что остановит от намерения вернуть ее обратно и зацеловать, загладить следы безумия. Девочка моя, почему ты до сих пор продолжаешь держать мое сердце в своих подрагивающих ладонях и позволяешь причинять себе боль, когда тебе ничего не стоит сжать его в кулаке, как это только что сделал я?..

Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем выравнивается дыхание и уходит ненормальная дрожь. Жму кнопку вызова и улыбаюсь вежливой улыбкой Оксане, намеренно не замечая ее слегка перепуганного лица.

— Напомни мне сегодняшний график, будь добра.

Обычно она сдерживает эмоции, но явно не в этот раз. Ее ошарашенные глаза скользят по комнате, но голос все же не дрожит, когда она зачитывает программу на сегодня. Я поправляю узел галстука и ловлю ее взгляд своим, улыбаясь с легкой иронией:

— Тебя что-то беспокоит? Все нормально?

Оксана переминается с ноги на ногу, когда я удивленно приподнимаю бровь. Затем нерешительно произносит:

— Госпоже Кравицкой стало плохо… водитель вынес ее на руках. Охрана собиралась вызвать скорую, но он отказался.

Я все так же спокойно смотрю на нее и пожимаю плечами:

— Погода. С утра было солнце, а сейчас дождь собирается, метеозависимые люди тяжело переносят такие перепады. Весна в этом году сильно изменчивая.