ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 44)

Лепестки ярко-алой розы раскрываются в районе солнечного сплетения, рискуя быть расплющенными аритмией и неприятием — я и сама не понимаю, зачем сопротивляюсь. Обреченность приговоренного к смерти? Желаемое за действительное? Последняя попытка спасти ситуацию? Или же решительное «на войне, как на войне»?

Поправляю лацканы черного шелкового пиджака «Армани», — вернее, веду по приятной телу ткани эротичным поглаживанием, заставляя себя держать спину прямо. Чеканный шаг, хотя расстояние между нами составляет не более метра. Все, что мне нужно, — идеальное дефиле, эффектная прелюдия. Его брови снова взлетают вверх, в глазах смесь иронии и удивления. Мне приходится собрать всю свою волю, чтобы тепло улыбнуться. Да, я вспылила, но и ты бы на моем месте повел себя так же, а теперь поговорим, как взрослые люди.

Время останавливается, когда я подхожу к нему почти вплотную, упираюсь руками в лакированную столешницу натурального красного дерева и сажусь на стол, скрестив ноги, чуть подавшись вперед. Сердце грозится выскочить из груди, я готова разорвать саму себя на части за подобные игры — но я буду в них играть, до тех пор пока останется хоть малейшая вероятность того, что мы сможем договориться. Нарисовать на лице искреннее раскаяние не удается, я сейчас совершенно не в том состоянии, зато как легко улыбнуться и наклониться еще ближе, прекрасно понимая, что соблазнительная ложбинка на груди с загадочно мерцающим кулоном сейчас как раз напротив его глаз. Пусть оценит, что я не ношу белья.

Я настолько довольна собой в этот момент и уверена в собственной сексапильности, которая никак не сможет оставить его равнодушным, что произнесенные слова отрезвляют посильнее самой болезненной пощечины. Они не сразу доходят до моего сознания, проходит несколько долгих секунд — время зависло, когда точеный контур губ шевельнулся, чтобы произнести эту убивающую своим цинизмом фразу:

— Ты перепутала стол со стулом?

Меня обдает промозглым холодом безжалостной зимы, и я резко отстраняюсь, выпрямляя спину. Черт, я ожидала услышать все что угодно, кроме презрения в его голосе. Даже избитое «на колени, сука, сосать» сейчас бы показалось мне райской музыкой. Нет, мое показательное выступление, похоже, не задело ни единой струны в его сердце. Я вообще сомневаюсь, что оно когда-нибудь у него было.

— Считай, что так. — Стратегия рассыпается на осколки, которые превращаются в невесомую пыль, отчаяние пытается ухватиться за все возможные методы, хотя мне уже понятно, что в этой игре я проигрываю окончательно и бесповоротно. — Я не понимаю, зачем ты воюешь со мной при том, что я не хочу ни с кем воевать! Ты так беспечно прикрываешься именем Алекса, который был для тебя далеко не чужим человеком! Ты прекрасно понимаешь, что это совсем не то, чего бы он хотел для меня. Неужели даже память для тебя ничего не значит?

Мне показалось или в его глазах промелькнуло секундное колебание? Что-то изменилось на короткий миг, я готова была поклясться, что ощутила это кожей, — но слишком шатким был мой аргумент для того, чтобы выбить у него почву из-под ног. Может, все это было иллюзией, игрой моего уставшего за эти дни воображения? Я отчаянно цеплялась за малейшее нарушение дыхания своего собеседника, смену интонации голоса, изменение оттенка темно-кофейной радужки, выбивающийся из программы хладнокровного искусственного интеллекта малейший жест. Нет ничего странного в том, что я начала выдавать желаемое за действительное. Даже когда его пальцы сжали запястье, развернув циферблат наручных часов, мне хотелось верить, что он искал возможность продлить мое пребывание в своем кабинете и обдумывал последующие слова. Когда же они прозвучали, я едва не задохнулась от ударившей в солнечное сплетение ледяной волны.

— Твое время истекло, ты впустую потратила также и мое. Встань и покинь мой кабинет.

Почему я этого не сделала? Почему не вышла с гордо поднятой головой, пожимая плечами в знак собственного показательного равнодушия, пока была такая возможность? Какого фаллического символа продолжала сидеть на краю столешницы, заткнув шестое чувство, которое просто толкало меня в спину и сулило обещание чего-то кошмарного? Я до сих пор не поняла, кто передо мной и какой исход будет в противостоянии вооруженного до зубов противника и перепуганной девочки, сжимающей в дрожащих ручонках пластиковую вилку? И нет бы она осознавала факт своего поражения — нет, она пыталась кусаться и царапаться, размахивая этим ломким трезубцем под дулом револьверов, нацеленных ей прямо в лоб!

— Ты зря решил, что я буду молча это терпеть. Мне плевать, что ты купил здесь всех и вся, даже подделка моей подписи не стала для тебя проблемой! Есть вездесущие независимые средства массовой информации — и поверь, если мне придется выбирать, я вытерплю и общественное осуждение, и шок мамы, и даже вопросы дочери. А тебе стоит задуматься, что случится с твоей карьерой. Не боишься лишиться доверия избирателей, когда они узнают, чем их любимый мэр увлекается на досуге?

— Девочка моя, — я не расслышала последнего предупреждения в обманчиво-ласковом голосе. — Я закрыл глаза на то, что ты нанесла мне оскорбление уже тем, что заявилась сюда в костюме дорогой шлюхи с какими-то убогими угрозами и попытками воззвать к моей человечности демонстрацией своей груди. Я тебе сейчас даю последнюю возможность выйти отсюда по-хорошему, и единственное, что я желаю слышать, — это звук твоих удаляющихся шагов. Ты меня поняла?

— Перестань делать меня виноватой в своих личных проблемах и прекрати отмораживаться, когда я пытаюсь говорить с тобой предельно нормально…

В этот раз нет никакого эффекта замедленной съемки — я успеваю встать со стола и отойти на шаг, чтобы продолжить свою обличительную речь, глядя на него сверху вниз, и пропускаю молниеносное движение ладони Лаврова. Все занимает не более секунды, и я даже не испытываю страха при виде того, что появляется в его руках в последующий момент. Скорее изумление вместе с недоверием.

— Класс, это Шорох? Хвастаешься последним приобретением?

К тому, что произошло буквально на последней фразе, я была не то что не готова. Самый извращенный кошмар из моих сновидений ожил в сотую долю секунды, вместе со взмахом его ладони. Я не успела понять, что случилось и что же так быстро промелькнуло перед моими глазами. Я не поняла этого даже тогда, когда земля ушла у меня из-под ног вместе со вспышкой обжигающего пламени, которое парализовало левое предплечье, полоснуло невыносимой болью по ребрам и оставило пульсирующий автограф в области сердца.

Психоделический рисунок паркета резанул ослепляющей вспышкой по глазам, а обжигающая боль достигла своего максимума. Из моих глаз брызнули слезы, а крик, царапнувший севшие связки, прорвался мучительным стоном. Я практически не почувствовала режущие толчки в коленных чашечках, когда они соприкоснулись с полом, точно так же не заметила легкого излома запястья, когда мои ладони уперлись в твердую поверхность. Клинки сумасшедшей боли, казалось, резали мое тело изнутри, безжалостно разламывая костную ткань и разрывая мышечные волокна. Я была почти уверена, что истекаю кровью, — разве такая боль может обойтись без кровопотери? Я горела. Бывает ли такое, что температура тела достигает своего максимума в один короткий момент? Боль распространяла волны этого убивающего жара по моему телу, пока мозг все еще отказывался связать воедино мое состояние и кнут, который Лавров так уверенно сжимал в своей руке за секунду до удара.

Я знала боль и посильнее. Даже жаждала ее в определенный момент, но сейчас… эта не была спасительной. Она убивала все живое внутри, выжигала парализующим напалмом, пульсировала безжалостными ударами в воспаленном мозгу, капала на паркет моими слезами, которые показались на тот момент кровавыми. Сознание еще не поняло шокирующей подоплеки происходящего, поэтому слезы были всего лишь физиологической реакцией без какого-либо психологического подтекста. Именно поэтому я сделала автоматическую попытку встать на ноги.

Конечно же, я не истекала кровью, хотя костюм все же не выдержал атаки захлеста — на месте удара ткань лопнула, но я боялась смотреть на то, что под ней. Или, скорее, была слишком оглушена болевым шоком, чтобы это сделать.

— Убирайся отсюда, — нервные окончания рефлекторно сжимаются, хотя звук его голоса долетает до меня, словно через вату. Я не понимаю, о чем он вообще говорит, мой взгляд скользит по широкой двери. Мне надо туда. Я не знаю, зачем и почему, знаю только, что должна до нее дойти. Сделать эти последние шаги. — Приведешь себя в порядок и завтра появишься в клубе. Покажешь мне все и, может быть, поговорим, если желание останется!

Его слова не бьют остроугольными камнями в спину — есть только физическая боль, которая рвет меня изнутри, и ничего больше не имеет значения. Она полыхает все сильнее с каждым моим движением, роскошный кабинет плывет перед моими глазами, но я все же делаю шаг, зашипев от новой атаки этого ужасного огня. В глазах темнеет, когда я нащупываю дверную ручку и едва не падаю, распахнув наконец двери, — понимаю, что могу потерять сознание, вижу испуганное лицо секретаря, слышу ее обеспокоенный голос… еще одна дверь… в ушах звенит, а к горлу подкатывает тошнота, которая отступает с новым витком боли. Мне удается преодолеть это расстояние и не рухнуть на пол. Но когда я открываю эту дверь, глаза застит темная пелена с летающими серебристыми звездочками, а ноги подгибаются.