ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 103)

Я принял в тот день окончательное решение. Один звонок. Скоро мы поставим точку в этом неравном и затянувшемся противостоянии без цели и смысла. Я услышал ее голос и буквально содрогнулся от новых ноток в этом хриплом, сводящем с ума тембре… она была другой. Той, которую мне хотелось носить на руках и топить в бескрайней нежности, забывая обо всем на свете. Той, которая одна-единственная могла подобрать ключ к моему безумию и усыпить его навсегда одним прикосновением своих пальцев. Не сломленная под ударами рока, которые я сам вряд ли выдержал бы с высоко поднятой головой. Не прощающая, но понимающая, умеющая прятать свою боль и ярость глубоко под кожу, когда внезапные обстоятельства все переворачивают с ног на голову. Нотки согревающего тепла всего в нескольких словах с оттенком легкой грусти, которую я так и не распознал. Она попрощалась. Не протестуя, не выступая с обвинениями, показав мне размытую картину того, что бы могло у нас быть. Если бы все сложилось иначе… Я все решил гораздо раньше. День — и я верну то, что принадлежало ей по праву. Клуб, который значил для нее так много. Уверенность в завтрашнем дне, которой сам ее лишил. Свои настоящие чувства больше не хочу прикрывать надуманной одержимостью, с ней можно было бороться, и даже нужно. Считать силой то, что было самой настоящей слабостью, долго невозможно. Я мог взять ее настоящим чувством. Не захотел ждать? Боялся потерпеть поражение на этом поле боя? Все это уже не имело значения.

В полдень моя вселенная перестала существовать, развеялась микрочастицами звездной пыли, погружаясь в абсолютный мрак. Я отказывался в это верить. Разогнал заседание по поводу нового бюджета для «Укравтодора», получив прекрасную возможность лицезреть упавшую челюсть бестолкового зама. Черный референт, он же Стаховский, приехал довольно быстро.

— Что значит — улетела? Твою мать… — бокал летит в сторону, разбивается на осколки. Вижу испуганный взгляд прибежавшей на шум Оксаны. — Дверь закрой с обратной стороны!

— Более того, — Стаховский теряет свою невозмутимость и осторожно протягивает мне копии каких-то документов. — Собственно, она больше не является вашим деловым партнером… Но эту часть клуба можно выкупить, проблем не возникнет…

— Я когда сказал тебе начать оформление дарственной на ее имя, у**ок?

— Но вы поставили довольно размытые сроки…

Никогда еще желание убить не было таким ярким и затмевающим разум. Сжимаю кулаки до пронзительной боли, которая, кажется, ломает фаланги… ее недостаточно. Осознание произошедшего взрывает мой мир, который прежде казался правильным и нерушимым, но сердце в этот раз не застывает осколком льда, его надрезы истекают кровью без права на окончательное исцеление. Размытые сроки. Роковая ошибка. Небо падает осколками, которые ранят, но слишком жестоки для того, чтобы убить одним ударом.

— Раздобудько не должен был давать ей эту информацию… Распоряжение покойного Кравицкого. Как так?

— У меня нет никаких данных по этому вопросу. Возможно, ей подсказали. Может, сама догадалась. Сделку оформил именно он.

Огонь. Лед. Жар. Холод. Мое сознание плавится в этой вакханалии полного и бесповоротного апокалипсиса. Я не могу этого понять и не хочу в это верить. Почему сейчас? Почему именно тогда, когда я наконец вырвал сам себя из замкнутого круга одержимости, вырезал собственное сердце, чтобы без колебаний вложить в ее подрагивающие холодные ладони?

Ты победила, Юля. Ты могла даже не бежать. Ты оказалась сильнее и достойнее, чем кто-либо. Даже достойнее, чем я.

— Начинай процесс выкупа… Директора зовут Герман Бойко, едь на переговоры прямо сейчас. Цена не имеет значения, предложи ему хоть полную стоимость клуба, к вечеру сделка должна быть завершена!

Меня трясет. С какой-то обреченной отстраненностью понимаю, что работа на сегодня закончена, я просто не смогу заниматься никакими делами. Зам все еще в шоке, мне плевать на него. Все потеряло свое значение, кроме того, что я оказался перед лицом угрозы остаться без моей девочки. Угрозы? Мне просто невыносима сама мысль о том, что это наконец произошло! И что это уже не угрозы, а свершившийся факт окончательной потери женщины, которую я люблю больше жизни.

— Заканчиваешь совещание. Органайзер у Оксаны. Один косяк, пойдешь в канцелярию бумаги перекладывать! — еще немного, и я на хрен сорвусь, впечатаю кулак в это тупое откормленное лицо, вдавливая дужку очков под кожу до самой кости. Просто выйти, не обращая внимания на офигевшего заместителя, перепуганную секретаршу и невозмутимую охрану на выходе.

Долгие гудки… девочка моя, просто возьми трубку. Делай что хочешь, посылай меня трехэтажным, угрожай прибить на полном серьезе, смейся надо моей болью, только ответь! Уничтожь меня своей ненавистью через континенты, убей одним выстрелом ультразвуковой волны своего страдания, избавься от этого раз и навсегда. Только не молчи! Мне надо тебе это сказать, пока я окончательно не сошел с ума. Пусть это будут последние слова, которые мы скажем друг другу, пусть после этого мы окончательно похороним любую надежду на воссоединение, лучше убей меня словами, одним выстрелом в упор, не загоняй мне под ногти иглы своего равнодушного игнора!

Долгие гудки секут ударами, их монотонность обжигает холодом бесповоротного отчаяния с осознанием того, что именно произошло. Я не теряю надежды, вглядываюсь в равнодушный экран в ожидании, что картинка вызова сейчас сменится таймером отсчета такого необходимого разговора. Ты держишь в своих пальчиках, которые я так хочу согреть, весь смысл моего существования, он будет окончательно уничтожен, если ты заставишь меня жить без тебя!

Я знаю, что ты не ответишь. Ты даже не сбросишь звонок, ты не дашь мне этой малости, подтверждающей отсутствие абсолютного равнодушия с твоей стороны, и уж точно не перезвонишь. Прошу тебя. Не уничтожай меня прямо сейчас… сделай это потом, побей рекорд моей жестокости, только умоляю, сделай это с глазу на глаз. Не убивай нас с таким равнодушным цинизмом! Не делай того, чего все это время безмолвно просила не делать меня!

— Папа? Ты дома? — Данил забыл про боль в плече, подпрыгивает, разрушив очередное строение «лего», не обращая внимания на слабый протест притихшей после того происшествия няни, а я отстраненно, с чувством выбивающего из-под ног почву бессилия наблюдаю за его приближением. То, что я дома, сегодня не имеет никакого значения. Растерянно запускаю пальцы в его взлохмаченные волосы, пытаюсь выдавить подобие улыбки. Непосильная задача, когда сердце разрывается на части от острой боли! Радость ребенка, тепло душевных, самых искренних объятий в мире, его счастливая улыбка вытеснены обмораживающим осознанием убивающей потери.

Только двоим позволено держать в своих руках мой мир… И только вместе, в одно касание двух пар рук он сможет просуществовать на своей орбите. Сбой системы критичен и неотвратим. Без одной из этих составляющих я смогу только существовать, но не жить…

— А у меня уже не болит! Правда-правда! Давай поедем в боулинг!

— Мне нужно поработать, — сердце делает болезненную петлю и падает к ногам. Я не знаю, за счет чего держусь в этот момент, как еще удерживаю вымученную улыбку на глазах у слегка опешившей Ирины Константиновны. Эта женщина слишком умна, да и напугана последним выговором, чтобы задавать вопросы. — Я буду дома, рядышком. Я закончу работу, и мы что-то придумаем. Обещаю!

Контроль тает без следа, делаю над собой последнее усилие, чтобы развернуться и не показать никому из них погасшую улыбку. Меня просто выкручивает, выбивает, сжигает изнутри подступившим дыханием бездны осязаемого одиночества. Я не вынесу этого больше. Я едва не е**нулся за эти семь лет, кусая губы и наблюдая, как моя любимая девчонка таяла от счастья в чужих руках. Я жил только мыслями, что однажды заберу принадлежащее мне по праву, не оставлю ей другого выбора, приговорив к одной-единственной участи: быть любимой и рано или поздно отдать взамен свою любовь, которую она спрятала на столько лет. Закрываю дверь кабинета, чтобы сын не рванул следом. Я не имею права допустить, чтобы близкие мне люди оказались в радиусе поражения этой убивающей боли… хватит того, что ее, мою любимую девочку, смысл моего существования, ради которой я дышал все эти семь лет, она накрыла с головой, пронзив острыми осколками.

Семь лет. Гребаные семь лет надежды, которой я за несколько месяцев собственноручно перерезал горло и похоронил ее навсегда…

Равнодушные гудки. Вечер за окном догорает, еще один потерянный день, который в любой момент может стать последним. Мне трудно дышать, я уже не понимаю, в какой я реальности и на каком свете… я не понимаю, что мне делать с этим ужасом, оставшись без нее за несколько шагов до счастья! Я не замечаю ничего, ни пересохшего горла, ни рези в уставшей сетчатке — стоит закрыть глаза, и я снова вижу ожидание вызова на дисплее. Эта картинка не сменится ни сегодня, ни завтра. Я не услышу ее голос. Юля, не делай этого с нами, мне нужно совсем мало! Можешь ничего не говорить… Просто сними трубку и уничтожь меня своим молчаливым презрением! Просто сделай это, тебе же не трудно! Даже у приговоренных есть последнее желание!