ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 102)

— Я тоже хочу тебе кое-что дать, — сказала я, перехватив его взгляд, устремленный на мою руку. Золотой брелок «лексус» как раз свисал с зажатого в моем кулачке ключа. Я отстегнула блестящую сферу, усыпанную по периметру мелкими гранатами.

— У вас «лексус»? Это очень хорошая машина! — одобрительно заметил Назар. Я покачала головой.

— Ты знаешь английский? На эту букву начинается очень много хороших слов. Leader. Love. Life.

— Лидер, любовь и жизнь, — задумчиво повторил Назар, и в его зеленых глазах зажглись искорки понимания. — А перевернутый, он означает семерку, а это очень хорошее число.

— Я хочу подарить тебе талисман, лучик солнышка. — Я вложила дорогую безделушку в кулачок завороженного парнишки. — Носи его всегда с собой, и никому не отдавай. Он даст тебе силы и осуществит все твои мечты. У тебя же есть заветная мечта?

— Да! Я хочу заниматься боксом, как Александр Усик и Кличко. И я хочу, когда вырасту, купить себе машину, как и у вас. И не болеть никогда. Хотя сейчас я, наверное, больше хочу, чтобы вы никогда не плакали!

— Я не буду, обещаю. Я сегодня съем твою конфету, а ты будешь сжимать этот талисман. И мы всегда будем на связи, как друзья. Даже через расстояния. Хочешь?

— Мама пришла, — с сожалением сказал Назар. — Очень хочу! Только не плачьте, вы такая добрая и красивая! Съешьте конфету, и вы улыбнетесь! — с этими словами моего маленького ангела сдуло со скамьи, и он побежал вприпрыжку к лоджии, где появился Герман Бойко в сопровождении высокой молодой женщины. Я с замиранием сердца следила, как Назар прыгнул к матери, показывая мой брелок. Хотела уже повернуть назад, но растерянное выражение на лице женщины изменило мои планы. Я подошла, опустив очки, чтобы посетительница не видела моих слез. Их горе было куда сильнее, и я ощутила стыд за собственные слезы.

— Мама, это Юля! — захлопал в ладоши Назар.

— Юлия Владимировна Кравицкая, главный основатель Фонда, — представил меня Герман. — А это Алена Черникова, мама этого очаровательного джентльмена.

Я улыбнулась растерянной женщине, которая, судя по всему, только что втолковывала сыну, что он не может принять столь ценный подарок от незнакомой тети.

— Я подарила Назару этот брелок. Это талисман, берегите его. — Выслушала сбивчивую речь женщины о том, как она благодарна нам за то, что мы помогаем людям, — за жизнь Назара она сражается уже несколько лет, оббивая пороги исполнительной власти, и везде столкнулась с равнодушием и ничегонеделанием. Наш Фонд стал ее последней надеждой. На прощание Алена сжала мою ладонь — в ее глазах стояли слезы, после чего попрощалась и пошла вместе с сыном по длинной аллее. Назар оборачивался и махал мне рукой, я отвечала, стараясь не потерять его из виду.

— Герман, когда пересадка?

— В декабре по очереди, Юля… надеемся приблизить…

Я набрала полные легкие воздуха.

— Герман, прошу, сделай в июне. Я тебя умоляю. Не упусти мальчонку из виду.

Алексу стоило жизни промедление в четыре дня. Мысль о том, что этот солнечный человечек с украинским именем Назар потеряет шанс на жизнь из-за бессердечного времени, была для меня непереносима. Бойко положил мне руку на плечо:

— Сделаю, обещаю.

Я набрала полные легкие воздуха.

— Гера, я понимаю, что у нас все равны, но все же… очень прошу тебя. Вот вроде ребенок, всего на несколько лет старше моей дочери, а обладает даром возвращать к жизни одним прикосновением.

Я не знаю, понял ли меня Бойко, но, что услышал, факт. Я закурила, подставляя лицо ласковому солнышку, которое и вправду высушило мои слезы на стадии их зарождения. Кроны сосен и просветы ослепительно голубого неба. Тающая серебристая фигурка самолетика с четким реактивным следом. Совсем скоро я тоже превращусь в точку на небе на пути к свободе. Нам не выбраться из этой тьмы даже по отдельности, только время разорвет ее в клочья, сотрет в пыль, вычеркнет из памяти (возможно), не оставив следа. Этот сюжет не остановить, и никогда не вернуть обратно того, что раньше было с нами, и что могло бы быть. Я закрыла глаза, и фигурка самолета стала темным пятнышком на белоснежной поверхности за гранью воображаемого. Ничего не осталось. Мы сами сожгли себя на костре противостояния и несорванных масок. Мы сами приговорили свои чувства, обрекли их на беспощадный летальный исход в пустыне боли и страдания. И непонятно, на чью долю их выпало больше. Как бы ни пытался мужчина, которого я никогда не переставала любить в глубине души, сломать меня и поставить на колени, ему вряд ли было легче, чем мне. Его боль происходила из постулата «не могу по-иному». Моя — «я не буду жить так».

— БДСМ-клуб, — вырвал меня из задумчивости Герман. — Иногда то, что кажется воплощением зла, меняет свою полярность и становится чуть ли не благодатью.

— Не продешеви, когда мэр придет его выкупать, — улыбнулась я. — Хотя он сам предложит тебе гораздо больше его истинной оценочной стоимости.

Не знаю почему, но в благородстве Лаврова относительно клуба я не сомневалась ни капли. В нем была часть света, наверное, как и в каждом человеке. Она не спала, просто взаимодействовать со мной всегда было проще под покровом тьмы. Герман внимательно посмотрел на меня, не решаясь задать вопрос. Я не стала приходить на выручку. Тема возможных отношений Юлии Кравицкой и Дмитрия Лаврова ушла в небытие с последним сожженным мостом. Нет никаких «нас» и больше никогда не будет. Я до конца никогда не смогу простить. Понадобилось немного: всего лишь отобрать у меня надежду. Кто же знал, что ее потеря заставит меня воевать ожесточеннее, чем прежде?

…За холодным стеклом иллюминатора раскинулась глубокая ночь, и звезды казались нереально яркими на бархатном черном небосводе. Я поправила плед, укрывая спящую Еву, и улыбнулась проходящей мимо стюардессе. Надо отдать должное профессионализму этой девушки с лицом фотомодели — она перешла на шепот, чтобы не разбудить малышку.

— «Дом Периньон», — прошептала я ей на ухо. — Хочу отпраздновать свой побег.

Это была для нее совершенно лишняя информация, но девушка тепло улыбнулась, и уже спустя несколько минут я пригубила изумительное шампанское из высокого бокала.

— Обрети свой покой наконец, Дима, — прошептала в пустоту, сделав глоток. — У нас уже не осталось сил на дальнейшие подвиги…

Глава 26

Дима

К этому невозможно подготовиться. К этому невозможно привыкнуть.

Еще несколько часов назад ты сжимал в кулаке чужой мир, подчиняя своим желаниям, ритму своего сердцебиения, прерывистой диаграмме собственного дыхания, чередующимся нажимам и поглаживаниям поверх самой сути сознания, которым обладал в этот раз окончательно и без остатка. Так было понятнее и проще: бежать от себя, подменять обычные понятия иллюзией абсолютного превосходства, не дав времени осознать, не оставив шанса на передышку; продавить до пограничной черты во имя окончательного утверждения собственной власти. Упоительный восторг победителя, когда чужая воля тает на кончиках твоих пальцев с последним надрывным стоном ее обладательницы, разливается искрами сладкой эйфории по всему телу, проникая в сознание. Даже когда чувство вины за то, что ты, по сути, ломаешь жизнь дорогого тебе человека, недрогнувшей рукой пытается запустить свои отравленные щупальца в эпицентр танцующего эго, ты готов к этой атаке. Ты можешь отступить от собственной линии поведения несколько шагов, чтобы убедить человека, которого собственными руками опустил к своим ногам в том, что это правильно и закономерно, для пущей убедительности вложив через ядовитый поцелуй в сознание мысль, что так вы решили сообща. В данный момент ты не думаешь о том, что это билет в один конец. Куда исчезнет эйфория абсолютного обладания, когда ты однажды поймешь, что в вашей закрытой от посторонних глаз абсолютно черной и безжизненной вселенной погасли последние отблески звезд, ее беспробудный мрак затянул глаза светонепроницаемой повязкой ледяного остывающего презрения на осколках обреченности?

Только что ты держал ее в руках в двух шагах от счастья. Где ты ошибся? Поверил в то, что она не вырвется из твоих тисков безумной одержимости? Или ты не учел главного: человек, которому больше нечего терять, пойдет на любые безумные шаги. И вряд ли ты осознаешь, что все могло закончиться гораздо хуже для тебя. Жертва была куда более милосердна к своему палачу изначально.

Она никогда не была моей. Моя любимая женщина не играла в эту игру с надеждой на лучшее, день изо дня она спасала свой собственный рай, положив свою волю к моим ногам исключительно ради того, чтобы просто выжить и не сорваться. И сейчас ее поступок не был ударом в спину. Она всегда была гораздо добрее ко мне, чем я того заслуживал. При очень большом желании она могла пронзить мое сердце направленным ударом без возможности подняться. Она всегда была слишком рассудительна для столь низких поступков даже во имя собственного спасения.

Я закрываю глаза. У меня нет сил видеть тускло поблескивающие окна того самого дома, где ее больше нет. Я знаю, что там осталась ее сестра. Если на миг позволить себе забыть подробности ошеломительного удара, можно представить, что ничего не изменилось… что надо наконец сделать то, что я должен был сделать с самого начала. Мне уже по х… Пусть видит мою боль во всем ее великолепии. Пусть испытает восторг торжества от своей победы, она заслужила это за столько дней ожидания моих ударов. Пусть рвет на клочья своими словами, лишенными прежнего опасливого трепета и обреченного послушания, пусть полосует сердце к чертовой матери на флаг Гондураса несовместимыми с жизнью ударами, я готов выдержать все… пусть только сегодняшнее потрясение останется страшным сном, несбывшимся кошмаром, жестокой иллюзией… Пусть она останется здесь. Мне все равно как. Я готов не то что сложить свое оружие, я готов вложить его в ее подрагивающие ладони. В последнее время они холодные как лед, их не согреть ни поцелуями, ни своим дыханием.