Евсения Медведева – Табу (страница 13)

– Дети, у папы есть новость, – матушка нервно заерзала на стуле, не скрывая при этом волнения.

– По просьбам трудящихся мы переезжаем! – воскликнул отец. На его лице замерло ожидающее выражение, будто он и правда ждал воодушевленного оживления за столом, фейерверка  и поочередных обнимашек от сына и дочери.

– Соль передай, – ткнула я в бок Васю, застывшего с открытым ртом. – Чего замер? Никогда не слышал бреда престарелых дяденек?

– Слышал, но не думал, что когда-нибудь услышу это дома, – Васька закрыл рот, передал мне солонку, не сводя с замершего отца взгляда.

– И все? Ось? Ты ж сама мне плешь проедала, что это несправедливо, что Янка живет в центре цивилизации, а ты прозябаешь тут.

– Па, это было миллион лет назад, – набив рот всем и сразу, я старалась как можно скорее налопаться и тихо слинять из сумасшедшего родного дома. Я даже глаз не поднимала, не желая забивать голову этими проблемами.

– Костя, не обращай на них внимания. Пусть остаются здесь, – выждав довольно долгую молчаливую паузу, выплюнула матушка. Она скривила губы и стала быстро постукивать по столу длинными ногтями.

– Я ослышался, что ли? Оксана?

– Пап, мне уже не пятнадцать, я больше не грежу большим городом. Привыкла, осела, остепенилась, – наколов на вилку кругляш помидора и толстый пласт сыра, взмахнула ей, как шпагой. – Ты же об этом мечтал?

– Что вы завелись-то? – Васька отодвинул тарелку и, погладив живот, потянулся. – Куда нужно ехать? Зачем? Нам и тут хорошо. Каждый нашел свое дело, менять уже совсем ничего не хочется…

Он говорил так медленно, лениво, что даже мне захотелось спать. Вася достал сигарету, но прикурить ему не удалось, потому что от крика папочки золотая зажигалка улетела прямо в супницу в центре стола:

– Вы сильно расстроитесь, если я скажу, что это НЕ ОБСУЖДАЕТСЯ?

Глава 7

Солнце настойчиво пробивалось в задернутые льняные жалюзи, пытаясь разбудить меня непозволительно рано – до обеда. Грубая, полупрозрачная ткань рисовала причудливые полоски по глянцу белоснежного потолка. Соседи давно проснулись: дети бросились гонять по еще сонным квартирам, взрослые зажужжали всевозможными электроприборами, загудели старыми кранами и певучими водосточными трубами, вдыхая жизнь в старый дом в центре города.

Ворочалась, накрывалась одеялом, пытаясь спрятаться от яркого солнца, и вновь провалиться в объятия сна, но момент был упущен, несмотря на то, что заснула я только под утро. Голос отца – да что я вру, – ор, крик, вой отца до сих пор вибрировал у меня в ушах.

Нет, я, конечно, видела его в подобном состоянии, но это всегда было следствием, и практически никогда не касалось ни меня, ни Васьки. Но разве мы вчера дали повод? Нет, я, конечно, не являюсь папиной дочкой, и выпорхнула из родительского гнезда еще в восемнадцать, собственно, даже не успев в нем основательно поселиться, но даже мне стало не по себе, глядя в налитые кровью глаза отца.

Естественно, я мечтала переехать отсюда, сбежав от набившей оскомину реальности, куда-то далеко, где тебя не знает каждый встречный, где ты можешь самостоятельно решить, какое впечатление произвести при первом знакомстве, где иллюзия предрешённости с грохотом разбивается о надежды. Но ведь это все юношеские, я бы даже сказала опасно-неустойчивые, романтические мечты. У меня есть работа, есть друзья, да и жизнь вполне устаканилась, перестав мотылять меня из крайности в крайность. Какой смысл все менять?

Скинув ноги на пол, еще немного понежилась, вытягивая руки к кожаному изголовью, и резко встала.

Чуть потянувшись, пробежалась взглядом по довольно просторной спальне: большое окно, задернутое полупрозрачными льняными занавесками, светлая лакированная мебель, рельефный, чуть рассохшийся паркет, и яркие, сочные элементы декора желто-канареечного цвета. Накинула халат и стала обходить квартиру.

Я очень люблю свою «берлогу». Ее высокие потолки с уцелевшей лепниной, большие окна и широченные подоконники, на которых я с замиранием сердца встречаю закат, раскидывающий алые лучи над бликующей поверхностью моря.

Пробегая пальцами по лакированным буфетам прошлого века, я улыбалась, вспоминая, как сама реставрировала уже хрупкую и растрескавшуюся древесину, терпеливо, шаг за шагом покрывая всю поверхность лаком. Да, наверное, это мой дом. Здесь все, что я считаю красивым, здесь все, что греет душу.

– Надеюсь, что отец опомнится и успокоится, – выдохнула и достала из сумки выключенный перед сном телефон.

Но количество повалившихся сообщений стерли последние иллюзии по поводу серьезности намерений отца. Сердце очень быстро забилось, а щеки и шея, как обычно, вспыхнули жаром возмущения. Отцу, собственно, как и всем мужчинам, были свойственны упёртость и непоколебимость принятого решения, граничащие с маразмом каким-то. Он с таким упоением влезал в чужие жизни, открывая двери в души практически с ноги… С нескрываемым пренебрежением и ощущением вседозволенности. Родная дочь не стала исключением, я уже все прошла, расплатившись сполна за свое слабоволие. Вернее, просто так думала. Наивная! А стоило мне расслабиться… Стоило лишь на мгновение забыться… И теперь снова?

Даже утренний душ не смог прогнать ту напряженность, что сковала меня изнутри. Бестолково слонялась по квартире, просушивая длинные волосы.

Включив кофеварку, забралась на подоконник кухонного окна, единственного, не выходящего на центральный проспект, вечно забитый под завязку автомобилями, а наоборот – открывало вид на пешеходную улицу, лениво изогнутую в сторону моря.

Я очень люблю свой город. Конечно, в юности мне хотелось слинять туда, где солнце ярче, шмотки круче, а мужики богаче. Именно поэтому я, не обладая особо выдающимися талантами, и свалила в Москву, поступать в престижный университет. Тогда мне хотелось чего-то яркого, интересного и не такого, как у всех. Мне надоели одни и те же лица, одни и те же разговоры. Достали взгляды и постоянный шепот за спиной. Хотелось чего-то настоящего! Незабываемого и неподдельного. А на что можно рассчитывать под чутким наблюдением любимых родственничков, заполонивших этот город? Но стоило ли оно этих искореженных завистью и гневом лиц?

Но ведь я была ребенком. Ребенком, которому было тесно в клетке. Любопытство перевешивало порой, здравомыслие уступало, трусливо прячась где-то глубоко. Да и там была Москва!!!

Москва с ее невыносимым ритмом, с ее шумом и притягательной порочностью! Это не точка в центре огромной страны, с парой миллионов жителей, гордо называющих свой город мегаполисом, прикрытый непроходимыми лесами, куда теперь меня так рьяно тащит папенька. Что ему туда приспичило? А если дядя Витя переедет на Аляску, мы тоже самозабвенно потащимся за ним и его вечно обиженной дочуркой?

Что значит его – НЕ ОБСУЖДАЕТСЯ? Как это – не обсуждается? Как можно не обсудить с взрослой, тридцатилетней дочерью намерение увезти ее за пару тысяч километров от дома?

– Нет, папулька, просто так не дамся! – я уже себя так сильно накрутила, что было сложно связно мыслить, но даже в таком состоянии понимала, что вскоре папенька примчится, подгоняемый исключительно родительским долгом. Он распахнет голубые глаза и прочтет лекцию о том, что нет у отцов большего стимула в жизни, чем судьба дочерей… – Чёрт! Почти дословно вспомнила его слова….

Натянув джинсы и рубашку в черно-белую клеточку, вскочила в кожаные сапоги, накинула короткую дубленку и, подхватив сумку, выбежала из квартиры, проигнорировав лифт. Бежала по широким ступенькам, закутываясь в большой палантин. Паника была настолько близко, что дышать становилось все труднее. Дверь в прошлое, надежно спрятанная за огромным шкафом, вдруг задребезжала.

Запрыгнув в непрогретый автомобиль, грела озябшие ладони, проклиная себя за забытые перчатки. Но нужно было ехать, ждать просто было нельзя. Не хотелось сдаваться папеньке слишком просто.

Вывернув околевший руль, выскользнула в арку, вклинившись в плотный трафик города. Мой офис находился совсем недалеко, поэтому не успел согреться салон моего «мерина», как я уже припарковалась на привычном, вычищенном заботливым и очень меркантильным дворником, дядей Леней, парковочном месте.

Рольставни уже были приоткрыты, а значит, мой помощник Рома уже на месте. И п*дла, однозначно курит в моем кабинете, нахально закинув ноги на стол.

Стоило только колокольчикам над входной дверью звякнуть, как черная, из закаленного стекла дверь кабинета брякнула, выпуская не только густое облако дыма, но и радостного Ромку.

– Я уволю тебя!

– Ты говоришь это шесть дней в неделю, а по воскресеньям, наверное, просто тренируешься перед зеркалом, пока чистишь зубы? – паренек кинулся ко мне, помогая снять верхнюю одежду.

– Тренируюсь, но пока что-то не получается.

– Ты просто очень добрая, – Ромка бросился в небольшую кухоньку, чтобы включить кофеварку.

– Ой, плохо ты меня знаешь, Ромик. Очень плохо. И спасает тебя, дорогой, только то, что ручки у тебя золотые, да и подход к клиенткам у тебя специфический. Уж не знаю, за чем они больше идут – за новым платьем или за жгучей страстью, с которой ты снимаешь мерки с наших оголодавших тётенек?

– Оксана Константиновна, о чем ты говоришь? – Рома отмахнулся от меня с легкой небрежностью и сосредоточился на приготовлении двойного американо. – Не с той ноги встала?