Евсения Медведева – Осужденные... (страница 37)

-Дюш, мы уже через все это проходили. Вы не сможете изменить меня или повлиять на мое решение, как бы ни старались. Просто смиритесь. И подари мне мотоцикл, ты, жадный придурок! – я постарался рассмеяться, чтобы разрядить накалившуюся обстановку.

-На кой х*р тебе мотоцикл?

-Хочу ощутить скорость. Хочу познакомиться с ветром! – я закрыл глаза и откинул голову. – Хочу ощутить то, что чувствует Ярослава, когда взмывает в воздух, танцуя.

-Романтик х**ов! – заорал Андрей и бросился вон.

-Понятно... Не видать мне мотоцикла! – вздохнул и пошел на первый этаж, задержавшись у крайней комнаты. Ни разу не спустился, не заглянув сюда. Деревянная дверь скрипнула и я невольно улыбнулся. По вечерам приходил сюда и расписывал стены, смешивая разные краски. Теперь стены комнаты напоминали засохшую палитру художника. Пройдясь пальцами по еще влажной краске, глубоко вдохнул. Именно здесь я мог чувствовать себя спокойно. Именно здесь меня не могли застать телефонные звонки, электронная почта и различные проблемы. Только здесь я мог быть рядом с ними. На противоположной стене был нарисован ветер. Я долго подбирал тона и полутона, чтобы передать объемное движение стихии. А под самым потолком сделал надпись: " Хочу быть ветром, чтобы всегда быть рядом с вами..."

На столе был накрыт завтрак, но аппетита не было совершенно. Бросив журнал на стеклянную поверхность стола, рухнул в кресло. Привычная глазу природа за окном изменилась. Буйство красок сменилось монотонной багровостью. Деревья сбросили надоевшие листья и гордо покачивались на холодном октябрьском ветру, демонстрируя наготу. Опавшая листва медленно курсировала по двору, сбиваясь в дружные стайки, и падала в опустевший бассейн.

Я открыл ноутбук, чтобы проверить почту. Знал, что увижу ее. Не просто знал, а ждал этого до жжения ладоней, до мурашек по спине. Стоило только войти в почтовый ящик, как на экране появилось фото Яры. Она сидела за столиком ресторана, помешивая кофе. Ее пустой взгляд, опущенные плечи и безвольно свисающая рука – все говорило о грусти. Мое сердце просто разрывалось. Еле ощутимая вибрация в области горла заставляла жмуриться, чтобы не выпустить скопившиеся за долгие месяцы слезы. Но желание увидеть новые фотографии оказалось сильнее. Она встала, чтобы взять со стула плащ и показался едва заметный округлившийся животик, прикрытый бесформенным свитером молочного цвета. Я в очередной раз растекся в улыбке. Знал, все знал. Поэтому и прикрепил к ней охрану, поэтому и не забрал через месяц терзаний. Пусть ничего не знает, пусть грязь, льющаяся из Демидова, не затронет ее ранимую душу...

-Сын? – в кухню вошла мама. Она, как всегда, выглядела так, словно было не шесть утра, а будто только вышла из салона красоты. Брючный костюм песочного цвета подчеркивал до сих пор крепкую стройность, туфли на высоком каблуке демонстрировали тонкую щиколотку, а длинные волосы, уложенные в мягкие волны, делали шею еще изящней.

-Привет, мам! – наклонил голову, чтобы получить привычный поцелуй в щеку.

-Что за крики с самого утра?- мама привычным движением больно ущипнула за мочку, как только коснулась колючей щеки.

-Дюша стал совершенно невыносим. Ему не на пользу пошла женитьба. – моя ухмылка не произвела на маму никакого действия. Она продолжила стоять, спрятав руки в карманах. Только сквозь тонкую ткань было заметно, как она то сжимает, то разжимает кулачки.

-Он рассказал, что ты опять его не слушаешь! – вздохнула она и отвернулась к окну.

-Мам, я вас-то не слушал.

-Это точно... - она снова вздохнула и продолжила. – Ты с самого детства научился отличать хорошее от плохого. Я до сих пор виню себя, что не научила быть лояльным, не научила прощать людям слабость и низость. Ты учишь Ярославу оттенкам любви, хорошего. А тебя кто научит, что не все черное, как ночь?

-Мам, прекрати!

-Сядь! – вскрикнула она, чуть повернув голову в мою сторону. Это был первый раз, когда я слышал ее крик. Даже в детстве, когда мы с братом разбили дорогой сервиз, играя дома в футбол, то были наказаны лишь горьким вздохом матери. То, что я услышал сейчас, пригвоздило меня к стулу, лишая возможности шевелиться.- Я договорю, а потом пойдешь!

-Хорошо. – я взял полупустую чашку кофе, чтобы просто занять дрожащие руки.

-Я знаю, что ты его разорил. – мама повернулась только, чтобы взять мою пачку сигарет.- Знаю, что написал заявление об угрозе, знаю, что не остановишься.

-Не остановлюсь! Хочу просыпаться утром и не думать, что им может что-то угрожать. Хотя понимаю, что он слишком труслив, чтобы воплотить слова в жизнь.

-Он труслив для того, чтобы навредить нам, твоей семье. Но для тебя он наскребет смелости. Ты уничтожил Демидова. Растоптал. Лишил самого главного – статуса. Оставь его!

-Нет, мам! Мало иметь член между ног, чтобы называться мужиком. Он думает, что статус - это бряцающий браслет часов, дорогой костюм и идеальная стрижка? Нет! Я смотрю на него и вижу бабу в штанах! Да он же давно смирился с тем, что проиграл! Он мне мстит не за Ярославу. Он мстит за деньги, мам! За бездушные бумажки. Я бы его понял, если бы...

-Зачем ты написал завещание? – почти шепотом спросила она, прижавшись лбом к стеклу.

-Просто, чтобы было!

-Я всегда говорила, что родила тебя не в то время. - впервые видел, как мама курит. Она крепко обхватила губами толстый фильтр, затягиваясь мелкими вдохами.- Ты слишком идеальный. Твое чувство справедливости, правильности не для нашего времени. Боюсь представить, что было бы, если бы сохранились дуэли. Иногда нужно отступить, чтобы победить. Но ты считаешь иначе. Победа для тебя – война. Ты должен вернуться с поля боя с новыми шрамами, при взгляде на которые будешь вспоминать урок!

-Мам! В каком бы времени мы ни жили, мужчина должен оставаться мужчиной. Делать первый шаг, бороться, отвечать за свои слова и обещания! И неважно, что модно, не важно, кто прав или виноват. Я обещал ей счастье, я его ей подарю.

-Сын, единственное без чего не может прожить человек – взаимность. От любви ждут любви, от дружбы – преданности, от врага-гадости. Чего ты ждешь от нее?

-Я жду ее. Жду Ярославу. Она и есть для меня любовь. Все стало так четко, понятно. Этот дом, который я строил абсолютно на автомате, детская площадка во дворе, просторные комнаты, бесчисленное количество ночей, проведенных на работе – все это для нее, ради нее. И я не остановлюсь. Говоришь, от любви ждут любви? Мам, теперь я понимаю, что от любви я ничего не жду. Любовь – невмешательство и свобода. Мам, я долго старался оправдать чужие надежды. Старался доказать, что, несмотря на неудачу в медицине, могу добиться чего-то. А как только добился, понял, что некому доказывать. Все это ерунда. Мы пыжимся, бежим, играем, старясь получить немое одобрение посторонних людей. Но зачем? Знаешь... - мой взгляд упал на журнал, на обложке которого была моя фотография из зала суда. – Срок многому меня научил. Он помог понять, что настоящее, а что фальшивое. Он подарил мне женщину, которую я люблю! Она настоящая, не фальшивая. Запутавшаяся, заблудившаяся, но любимая! Да, я Осужденный и горжусь этим! Теперь я понимаю тебя. Понимаю почему молча собирала вещи и переезжала из города в город, следуя за отцом.

-Боже! Но, что будет, когда посадишь его? Ты сможешь простить себя самого?

-Не знаю...

-Подумай.

-Обязательно! – подойдя к матери со спины, положил голову ей на плечо. В нос ударил такой знакомый родной аромат. Все напряжение вмиг испарилось, принося спокойствие и уверенность.- Но не сегодня. Подумаю. Надеюсь, что мне отведется еще немного времени....

-Даниил Алексеевич, нам пора! – раздался стук в дверь, и показалась голова Артура. – Допрос через час, нам нужно торопиться...

-Да, конечно. Я сейчас. – поцеловал маму в щеку и, залпом выпив уже остывший кофе, пошел к себе.

Сегодня последний день. Последний. И завтра, если Ярослава не придет в ресторан, я сам поеду и заберу ее домой... Только бы успеть...

 

*****Ярослава*****

Понимая, что начался обратный отсчет времени, запаниковала. Последние четыре дня. Он не даст больше отсрочек. Вспомнила его взгляд, от которого по телу бежали мурашки. Тем более теперь. Собрав минимум вещей, прыгнула в машину и помчалась, куда глаза глядят. А глядели они в сторону обрыва у озера. Дождь, зарядивший с самого утра, только усиливал ощущение чего-то давящего, неправильного. Сомнение крепчало с каждым днем все сильнее. Оно по-хозяйски будило меня по утрам и по-матерински укладывало спать, прочитывая монотонную сказку о моем упрямстве. Не знаю, как я выдержала все три месяца в том городе, где все напоминает о нем.

-Б**ть! – я ударила ладонью по ободу руля, ощутив резкое жжение нежной кожи. Так всегда, зарекаясь не думать о нем, я все равно вновь и вновь возвращалась к навязчивым мыслям. Нет, это уже перестало быть просто мыслями. Это какая-то одержимая физическая тяга. Иногда ловлю себя на мысли, что ощущаю щекочущее прикосновение его щетины к затылку. Вспоминаю хриплый голос, который был так похож на шепот. Все, что он говорил, превращалось в сладостную пытку. Тело сжималось, словно в спазме, наслаждаясь щекотливым бегом мурашек. Болезненное, но не менее сладостное ощущение пульсации внизу живота, мороз, начинающий бег с самой макушки и останавливающийся в районе поясницы. Его черные, как ночь глаза, окутывали туманом, заставляя мои ноги подгибаться, словно под тяжестью. Ловила каждое движение, безмолвно моля о прикосновении. Пусть коротком. Пусть мимолетном. Но прикосновении.