Евгения Юрова – Ночные (страница 5)
– Вообще говоря, – явно стесняясь, добавил гость, – я в некотором роде специалист в узкой области: сравнительному анализу литературной зооморфной семиотики в контексте сновидений романтического характера. И я счел бы за счастье поделиться с учениками этого прекрасного университета опытом.
– Правда? Как здорово-то, – искренне порадовался Мигель. – Свежих лиц у нас ой как мало! А это… многоуважаемую коллегу можно и потом уведомить. Она там у себя на веранде, этих кормит. Ну, этих своих, – он замахал руками, будто крыльями. – В это время ей лучше не попадаться. Если Вам удобно, Вильгельм, первую лекцию можно было бы провести сегодня же после основных занятий.
Студенты, вдоволь набегавшись на кошмарных, в прямом и переносном значении, уроках Бояна и нанервничавшись на занятиях Мумут, с энтузиазмом схватились за возможность послушать «про зверюшек». «Зверюшки», правда, оказались не совсем уж безобидными: первую треть лекции пришлось краснеть, вторую – тревожно оглядываться на окна, а под конец лихорадочно перебирать собственные сны на предмет наличия в них психопомпов. Но в чём-чём, а в мастерстве рассказа гость не знал себе равных. По завершении внепланового урока половина слушателей, думается, захотела пойти по его стезе.
– Господин Вильгельм, – подали голос с третьего ряда. – А что, если человек помешен на вóронах?
Все перешептывания утихли. Вопрос интересовал многих.
– В первую очередь я бы уточнил, сколько глаз у этого «человека» и не говорит ли он стихами!
Зал засмеялся.
– Да нет, это именно человек, из истинных. Он… она их рисует, кормит, разговаривает.
– И не принадлежит к северным народам? Нет? Я подумал было о Кутхе… Из истинных сновидцев, говорите. Что же, любимые животные могут быть разные, но пристрастие именно к виду corvus corax, а вы, наверное, его имеете в виду?.. Да?.. наверняка говорит о тесной связи с сам…
Доселе спокойный взгляд приглашенного профессора, упав на дверь аудиториума, остекленел. Предложение Вильгельм не закончил.
– Расходитесь, – определила дальнейшие действия толпы в самый неподходящий момент объявившаяся мамам Мумут. – Наш новый фаворит продолжит копаться в моей голове без свидетелей.
– Никогда больше на медведя спокойно смотреть не смогу, – поделился Михаил на выходе. – Мы такого ещё не проходили, нда.
– А при виде мыши молиться станешь?
Мы ещё немного похохотали над собственными извращенными ассоциациями, и разговор ожидаемо перешел к «Парику».
– Смотрела я на нее на фоне двери, не такая уж она высокая. Да метра полтора, но держится всегда как королева или графиня, отсюда, видно, и ощущение обманчивое.
– Это да. Про воронов интересно было бы. Жаль, не дала договорить. А кстати, про графиню: мне Клара с вашего биофака рассказывала, что Мумут тут уже не первое столетие ошивается. Клара архиве подглядела, когда искала материалы какие-то.
– Да ну. Фигня. Или врет, или есть традиция такая – рядиться под мадам Помпадур. Может, онейрология плохо влияет на цвет лица!
– Ага, или на мозги!
***
Вильгельм Крайслер гостил у нас всего три дня, но даже в самые беззаботные ученические головы начали закрадываться некоторые сомнения.
Сами лекции были всё так же захватывающи. Вот только посещающие их всё больше напоминали анемичных полуголодных студентов прошлых веков. По всему тем временем университету участились случаи кошмаров с погибшими родственниками в главных ролях; некоторые особо слабонервные товарищи, не выдержав, отказывались продолжать предписываемый дневник сновидений и, раздраженно щурясь, старались не спать вовсе – чтобы потом свалиться в ещё более глубокие ужасы. Наконец, наша достославная мадам Мумут пребывала всё в более скверном настроении и часто отлучалась по каким-то «неотложным делам», оставляя заместо себя удостоившихся милости старшекурсников.
Одному из таких заместителей и поверили причудливый сон, охвативший без малого человек двадцать – и это только в нашем потоке, без проверки в других.
– Мыши, говорите?
– Ну да. Разряженные, как на бал. И с орехом. Жалуются, что им без помощи какого-то друга его теперь не открыть, а того, верно, посадили в стеклянную колбу.
– Что-то, блин, мне это напоминает, а что…
Новости о мышах и колбах вконец вывели из себя вернувшуюся Парик. Не дождавшись окончания доклада, она развернулась и потребовала выдать расположение комнаты «дяди». Не ожидавший подвоха Вильгельм открыл дверь на вежливый стук и был с эскортом препровожден на допрос в личные помещения самой Мумут.
Мы ему не завидовали, но заступиться боялись.
– А вы все куда? Мне понадобятся свидетели.
Таким образом я – да и, думаю, другие «сопровождающие» – впервые имели возможность лицезреть покои профессорши.
В дальнем конце немаленького помещения маячили тяжелые иссиня-черные гардины, закрывающие выход на террасу. Пол был выстелен черным мрамором, а на стенах оставлена видавшая виды кирпичная кладка, на которой, впрочем, хорошо смотрелись репродукции с мифологическими сюжетами. Несмотря на просторную площадь, обстановка оказалась довольно минималистичной. Имеющиеся предметы только оправдывали репутацию хозяйки. Над антикварным бюро до самого потолка висели широкие резные полки, уставленные книгами – большей частью на профессиональную тему, но не только – а также увесистыми бронзовыми статуэтками, изображающими воронов, гаргулий, крылатых львов, грифонов, сфинксов, фавнов, прочих химер и «просто» мистических тварей. По соседству пристроилась этажерка, вся заполненная склянками и пузырьками с неизвестными науке субстанциями. В следующем за ней огромном и высоченном книжном шкафу с полупрозрачными рифлёными дверцами просматривались стопки бесчисленных чёрно-белых набросками, плохо видных снизу, но наводящих на ассоциации с кабинетом безумного художника.
Мадам Мумут предусмотрительно отодвинула от шкафа лестницу, хотя едва ли кому-то из нас хватило бы наглости лезть в её рисунки. Может, это чертежи каких-нибудь противоученических заговоров!
– На случай, если наш собеседник окажется чересчур стеснительным, будьте добры встать у двери, при входе на террасу и вот у того нарисованного портала. Да-да, верно. Не волнуйтесь, сегодня он неактивен, но к стене лучше не прикасаться. Благодарю. Итак…
– При всём моем уважении, я не понимаю, в чём дело. Я сидел себе, работал над лекцией.
– Liebling Amadeus, – своим холодным голосом произнесла мадам Мумут, медленно шагая к гостю.
Вильгельм дернулся.
– Вы о ком, милая?
– Schlaf jetzt, schlaf für ihn. Er befiehlt.
С большой вероятностью можно утверждать, что Вильгельм начал засыпать ещё раньше, чем эффект закрепили очередной подозрительной нюхательной настойкой, добытой из этажерки. Из-за неудобного угла зрения и тусклого света свечей мне показалось, что струйки дыма сами подтянулись к нему. Не без помощи Мигеля опустив несчастного гостя на темно-синюю бархатную банкетку в углу, Мумут, ко всеобщему удивлению, попросила:
– Мне понадобятся трое сопровождающих. Но один преподаватель должен остаться. На всякий случай.
Вызвались, конечно, я, Мигель и один из подопечных Мумут.
Напрасно.
Вот в чём штука: сколько бы страхов и болезненных воспоминаний ты ни лелеял, всё равно примерно представляешь, чем тебя могут пугать. Ну, в большинстве случаев. Попадая же в чужой кошмар, чувствуешь себя вдвойне на на месте.
Наш гость был разряженным мальчиком на улицах типичного пряничного городка, а мы – пристроившимися на коньке крыши чайками.
– Mein Liebling, – обращалась к нему худая женщина с милыми, но тусклыми глазами. Обращалась на каком-то музейном немецком, тем не менее понятном, – mein Junge, ты ведь послушаешь маму и станешь большим человеком, богатым чиновником? Что ты хмуришься, милый? Не дай бог тебе пойти по стопам твоего дяди Отто. Он так и остался посмешищем со своими склонностями ко всякой ерунде.
Тут же дама начала стремительно изменяться, быстро превратившись в одетый в платье скелет, всё вопрошающий о карьере.
Потом мы были крошечными мышками в кружевных платьях и маленьких париках. Мы стояли на задних лапках и послушно пели что-то под дирижирование счастливого и молодого профессора Крайслера. Кабинет с нежно-зелеными обоями в цветочек стал рассыпаться, расслаиваться, чтобы обернуться серой промозглой конторой без окон. Обычным мышами мы спрятались по углам, чтобы избежать сапога какого-то страшного типа. Он мерзко захихикал и принялся издеваться:
– Опять ты не смог разделаться с этими паразитами! На ногах стоять не можешь, налакался? Ну да, да, ты же там допился до того, что вообразил себя вторым Гёте! Нашелся писатель! Нашелся писатель! Да ты всё выдумал!
– Нашелся писатель! всё выдумал, всё тебе привиделось! – подхватили клерки конторы, подскакивая в беспорядочном хороводе вокруг Вильгельма. – Всё выдумал, и её тоже!
Кого это «ее», стало ясно мгновение спустя: на пороге конторы появилась представительная дама в капоре и плаще.
– Liebling Erns, – прошептала она, ища глазами нашего бедолагу. – Ах! Какое же ты разочарование, какое ничтожество! А ведь сделай ты хорошую карьеру, я непременно бросила бы мужа, и сейчас наверняка была бы жива. И у нас уже росли бы трое прекрасных детей вместо твоей мертвой дочки. Видишь, всё указывает на твою ошибку. Муж ведь и меня изжил со свету, точно изжил, а всё ты виноват, ты!