Евгения Якушина – За седьмой печатью (страница 4)

Митенька к тому времени, однако, уже не спал. Он лежал, раскинувшись на мягкой постели, и обдумывал очень серьезный вопрос, не дававший ему покоя с того момента, как он получил из рук директора гимназии аттестат и похвальный лист за отличную успеваемость и примерное поведение.

Обучение в гимназии Митенька начал с четвертого класса, пройдя курс первых трех с домашними учителями. Волнуясь за хрупкое здоровье сына, Александра Михайловна и в четвертый-то класс не хотела его отправлять, но Белецкий настоял на том, что мальчику нужны дисциплина и общество себе подобных. А главное, говорил он, Митеньке необходимо в полной мере вкусить все радости и горести отрочества, ибо без этого опыта невозможно полноценное и гармоничное становление мужчины. Взрастить же из мальчика настоящего мужчину Белецкий почитал своим долгом.

В гимназию Митенька поступил легко и учился блестяще, однако особого интереса ни к одной из наук не проявлял, предпочитая всему прочему чтение и рисование, к которому с малых лет имел недюжинный талант.

Получив прекрасное среднее образование, Митенька столкнулся с вопросом, что делать дальше. И именно над ним он ломал голову, нежась среди пуховых подушек и прикрывая ладонью глаза от льющихся в окно солнечных лучей.

Критериев выбора жизненного пути у Митеньки было немного: во-первых, путь этот должен был быть тернист, во-вторых, вести к славе, в-третьих, преумножать величие России, а в-четвертых, быть таковым, что, следуя по нему, Митенька непременно проявит себя лучшим и достойнейшим из всех. В этом последнем пункте и заключалась главная проблема: Митенька ни в чем не находил в себе особых задатков.

Можно, размышлял он, пойти по стопам отца. Но это означало обречь себя на вечное пребывание в тени великого человека. Можно было бы выбрать военную службу, но маменька наверняка не перенесет его героическую гибель на поле брани. А без героической гибели нет смысла надевать воинский мундир. Можно было бы стать инженером-изобретателем, но все значительное – электричество, двигатель внутреннего сгорания и даже аэроплан – уже изобрели.

Оставался, конечно, вариант стать знаменитым художником, но и тут не все было ладно. В России более всего ценились пейзажи, парадные портреты, сцены из жизни простого народа или монументальные полотна о древних трагедиях и исторических баталиях. Ничего из этого Митеньке изображать не хотелось. А то, к чему лежало сердце, ни признания, ни тем более славы обещать не могло. Митенька бредил прерафаэлитами, течением в России непопулярным и презираемым за свое отступничество от высоких канонов.

Про прерафаэлитов он узнал от учителя рисования, господина Вайстока, хмурого англичанина, недолюбливавшего поголовно всех гимназистов. Что заставило этого человека покинуть Туманный Альбион и, тем паче, пойти преподавать нерадивым отрокам, оставалось для всех загадкой. Однако учителем он был замечательным, а в Митеньке, который, похоже, не нравился ему меньше остальных мальчиков, разглядел талант. Однажды он оставил его после урока и показал альбом с чудесными литографиями картин Милле, Ханта, братьев Россетти, Вулнера, Стивенса и Коллинсона [9], а после предложил ученику попробовать нарисовать нечто подобное. Митенька был сражен. Оказывается, сюжетом картины могли быть рыцари и прекрасные дамы, а не только греческие скульптуры, натюрморты с яблоками да среднерусские пейзажи!

В день выпуска Вайсток подарил своему ученику небольшую репродукцию картины сэра Эдварда Берн-Джонса «Сэр Ланселот у часовни святого Грааля», и с тех пор Митенька всюду возил ее с собой и вешал на самое видное место. Картина эта не просто поражала юношу своей художественной ценностью. Спящий рыцарь в серебристо-белых латах казался ему идеальным героем, эталоном благородства и жертвенности, к которому ему, Митеньке Рудневу, непременно следовало стремиться. Так вот и до́лжно жить, думал молодой человек, обязательно дать кому-нибудь или чему-нибудь клятву верности и отправиться на поиски чудесной реликвии или чего-то в этом роде, способного даровать всем людям до единого мир и счастье. А между делом еще и спасать слабых, лучше, конечно, прекрасных девиц, ну, или, в крайнем случае, стариков и детей.

В тот момент, когда мысли доходили до спасения девиц, Митеньке в последнее время почему-то сразу представлялась дочь предводителя уездного дворянства Аннушка Бородина, хотя она и мало походила на томных и бледных дев с картин английских романтиков. Аннушка была веселой и румяной, с бойким звонким голосом и заливистым смехом. От мыслей о ней на душе у Митеньки становилось светло и радостно. Вот и сейчас, вспомнив об Аннушке, он позабыл о своих душевных терзаниях и улыбнулся.

В этот момент в дверь настойчиво постучали, и, не дожидаясь ответа, в спальню стремительно вошел Белецкий. Суровый воспитатель хмуро сдвинул тонкие брови и скрестил руки на груди.

Митенька забарахтался среди подушек, не сразу изловчившись выбраться из них и сесть.

– Доброе утро, Белецкий! – смущенно поприветствовал он наставника, ожидая очередного нагоняя за непростительно долгое пребывание в постели.

– Утро? Утро, Дмитрий Николаевич, кончилось часа четыре назад, – ледяным тоном отчеканил Белецкий. – Я снова вынужден обратить ваше внимание, что благородному человеку не пристало вставать позже шести утра.

Митенька помалкивал, терпеливо снося отповедь. Он знал, что никакие его оправдания приняты не будут, а лишь спровоцируют более жесткие и саркастические замечания.

– Извольте одеться, сударь. Мы идем на реку плавать. – Белецкий положил перед Митенькой рубашку и английские спортивные брюки.

По тому, что и сам наставник был без сюртука, а лишь в одной сорочке с жилетом, Митенька понял, что рассчитывать на завтрак до ненавистного ему купания не приходится. А то, что на ногах у Белецкого были спортивные туфли, предвещало неизбежность пробежки до реки.

Белецкий подходил очень строго к вопросу физического воспитания Митеньки. Едва тому исполнилось десять лет, воспитатель приступил к закалке и укреплению слабого здоровьем отрока. Летом водил его в походы с ночевкой под открытым небом, а зимой выгонял босиком на снег. Ежедневно он проводил с Митенькой занятия по гимнастике, верховой езде, фехтованию или стрельбе, которым сам обучился у вышедшего в отставку лихого, но почти спившегося драгунского поручика, тратя на его уроки практически все свое жалованье, получаемое у Николая Львовича. В дополнение к благородным мужским искусствам Белецкий также учил своего воспитанника приемам борьбы без оружия, которыми виртуозно владел, перенимая у всякого достойного, по его мнению, учителя, будь то тренер английского бокса, мастер диковинных восточных единоборств или лихо дерущийся дворовый мальчишка.

Регулярные тренировки в любое время года и при любой погоде превратили Митеньку в сильного и спортивного молодого человека, но полюбить все эти упражнения он так и не смог. Что касалось реки, то тут дело было не в плавании или холодной воде. Митеньке было ужасно стыдно, но он страшно боялся пиявок, которыми изобиловало илистое дно Пахры. Вернее, конечно, не боялся, просто испытывал к ним сильнейшее брезгливое отвращение. Однажды такая дрянь присосалась к его ноге, и он заметил это, только выйдя на берег. Митеньку до сих пор передергивало от воспоминания о том, как он сидел на траве и тихо подвывал, а неустрашимый Белецкий снимал с него распухшего кровососа и прижигал маленькую, но сильно кровоточащую ранку.

Митенька принялся обреченно натягивать рубашку. Белецкий никогда не помогал ему с одеванием, разве что с подвязыванием галстука. Он вообще был строг со своим подопечным, хотя и почтителен. С самого начала Белецкий обращался к Митеньке исключительно на «вы» и по имени и отчеству, а тот с детских лет привык называть наставника на «ты», хотя более ни с кем из взрослых себе этого не позволял. Впрочем, Белецкий был не таким уж и взрослым, с Митенькой их разделяло всего десять лет.

– А когда гости приедут? – поинтересовался Митенька, запихивая ноги в туфли. – Матушка говорила, сегодня к вечеру.

– Ну, раз Александра Михайловна так говорила, так оно и будет. А значит, вам следует поторапливаться. До вечера еще многое нужно успеть. Оделись? Тогда идемте.

Митенька вздохнул и поплелся за своим мучителем.

Глава 3

Еще при жизни Николая Львовича была заведена традиция во время летних выездов собирать в Милюково интересное общество. К Рудневым приезжали не только друзья и соратники Николая Львовича, но и другие государственные мужи, ученые и писатели, которых привлекала прогрессивная и патриотичная атмосфера этих собраний, а также гостеприимство Александры Михайловны. После гибели супруга в память о нем Руднева продолжила эту традицию. Общество собиралось уже не столь обширное, но не менее приятное.

Костяком этих собраний и их неизменным участником являлся сподвижник Николая Львовича, член совета Императорского Русского географического общества, действительный статский советник Константин Павлович Невольский. Он был не просто товарищем и единомышленником покойного Руднева, но и многолетним другом семьи. Все годы после трагической экспедиции Невольский поддерживал Александру Михайловну и принимал деятельное участие в судьбе Софи и Митеньки. Имевший на службе репутацию человека сурового, с Рудневыми Константин Павлович бывал этаким добрым дядюшкой: выслушивал, давал добрые советы, утешал в горестях. Он часто приезжал в их дом, рассказывал о новых проектах Общества, рассуждал о политике, знакомил Рудневых с интересными людьми. Вот и в этот раз Невольский обещал представить на милюковском собрании двух новых гостей: публициста Григория Дементьевича Борэ и своего протеже, подающего большие надежды молодого географа Платона Юрьевича Семина.