Евгения Якушина – За седьмой печатью (страница 3)

На момент первого появления Белецкого в доме Рудневых Митеньке было всего шесть лет. Тихий, хрупкий, слабого здоровья, этот ребенок был избалован вниманием и заботой всех, от главы семейства до младшей кухарки. Но это не портило мальчика. Он рос мечтательным, добрым и немного замкнутым. Митенька сразу проникся к Белецкому доверием и симпатией. Невзирая на свою застенчивость и неразговорчивость, он охотно оставался со старшим товарищем в библиотеке, рассматривал старинные иллюстрированные книги или просил почитать. Надо сказать, что, не в пример большинству своих сверстников, Митенька и сам бегло читал, но больше любил слушать.

Часто они вместе гуляли либо на Пречистенском бульваре, если Рудневы жили в своем московском доме, либо на берегу Пахры, если семейство обитало в усадьбе близ Милюково. Во время этих прогулок Митенька обыкновенно просил Белецкого что-нибудь рассказать, а сам говорил мало. Рядом с мальчиком шестнадцатилетний Белецкий чувствовал себя взрослым и сильным. Чувство это было непривычным, но приятным.

После гибели Руднева-старшего Белецкий сделался при Митеньке гувернером и, что еще важнее, стал тем единственным доверенным лицом, перед которым десятилетний Митенька не стеснялся открывать душу, слишком уж ранимую для столь юного человека.

Смерть отца мальчик пережил тихо, но глубоко. Знали об этом лишь преданный Белецкий и мудрая Александра Михайловна. Остальные считали, что Митенька слишком мал и, слава богу, не может понять свалившегося на семью горя.

Всего лишь однажды между Митенькой и Белецким состоялся разговор о гибели Николая Львовича. Когда в очередной раз Белецкий укладывал его спать и спросил, что почитать ему на ночь, мальчик тихо, но твердо попросил рассказать о случившейся в Курайской степи трагедии. Не зная, как уйти от тяжелого разговора, Белецкий рассказал сыну великого исследователя все как было. Митенька выслушал его молча, не задавая вопросов. Ни одной слезинки не скатилось по его щекам, ни одного всхлипа не сорвалось с плотно сжатых детских губ. Более они никогда не возвращались к этой теме.

Глава 2

Александра Михайловна с царственной грацией помешивала сахар в чашке голубого английского фарфора и с наигранной печалью взирала на Белецкого.

– Ах, Фридрих Карлович! Если бы не вы, я чувствовала бы себя совершенно одинокой. Совершенно! Таков удел стареющей матери!

– Полноте, Александра Михайловна! – привычно возражал Белецкий. – Вы никогда не станете стареющей, ибо истинная красота, душевная и телесная, времени не подвластна.

Этот достойный театральных подмостков диалог с легкими вариациями происходил между ними практически ежедневно во время утреннего чаепития, в котором остальные домочадцы участвовали редко, предпочитая поспать подольше.

Белецкий привычно, даже не задумываясь, поддерживал традиционный разговор и искренне любовался собеседницей.

Александра Михайловна в свои сорок два года сохранила девичью легкость фигуры, которую изысканно дополняла благородная стать зрелой женщины. Лицо ее с тонкими аристократическими чертами было всегда приветливо и немного задумчиво. Несколько глубоких складок пересекали высокий белый лоб. Легкие морщинки залегли в уголках глаз и губ и, хотя на вид они не были скорбными, а лишь печальными, таили в себе великую тоску и боль. Им вторила седая прядь, оттенявшая пышные золотистые волосы, обычно собранные в сложную, но элегантную прическу, из которой вечно выбивалось несколько непослушных локонов. Самым замечательным в этой женщине были обрамленные длинными черными ресницами глаза, огромные, цветом похожие на дымчатый топаз – голубовато-серые, глубокие и задумчивые. Взгляд этих восхитительных глаз обычно легко скользил по поверхности предметов, тонко касался собеседников, не заглядывая в глубину, но если вдруг замирал на человеке, то делался пристальным и будто бы брал душу в плен.

Характер у Александры Михайловны был под стать ее взгляду. При поверхностном знакомстве он виделся легким, мягким и даже немного театральным, но те избранные, кто знал эту женщину ближе, почитали в ней мудрое спокойствие, несгибаемую волю и доброту ко всякому божьему творению. К числу таких посвященных относился Белецкий.

Приватное чаепитие Александры Михайловны и Белецкого было прервано появлением Софи.

Барышня стремительно вошла на террасу, и та сразу озарилась каким-то особенным веселым сиянием. Было у Софьи Николаевны такое удивительное свойство приносить с собой радостный свет, где бы и в каком обществе она ни появлялась. Молодой человек поднялся и поклонился.

Когда-то давно забавная и озорная двенадцатилетняя Софи, приезжавшая из пансиона на каникулы, поверявшая Белецкому свои детские тайны и просившая его подпевать вторым голосом во время домашних концертов, являлась предметом мучительных нравственных терзаний юного секретаря. Его невероятно пугала мысль о том, что Софи вырастет в прекрасную барышню и – о боже! – он непременно в нее влюбится. Будучи человеком высоких нравственных представлений, Белецкий не допускал возможности даже тени вожделения к дочери своего покровителя и потому вел себя с ней с нарочитой холодной почтительностью. Он утешался лишь той мыслью, что к тому времени, когда повзрослевшая Софи вернется домой, он уже давно будет в экспедиции, где-нибудь в диких Алтайских землях, а может быть, даже героически погибнет во имя исследовательской науки и славы России. Предположить, что и Софи имеет все шансы в него влюбиться, Белецкий, конечно, не мог. Додумайся он до этого, перепугался бы еще больше.

Крошка Софи действительно выросла в очаровательную барышню. Она унаследовала от матери стройность фигуры и легкость движений, а от отца – черные как смоль волосы и чуть раскосые темно-карие глаза, в которых плясали озорные золотистые искорки, а иной раз вспыхивало упрямое яростное пламя.

Опасения Белецкого о возможных романтических чувствах к Софье Николаевне, к счастью для него, не оправдались. Как-то само собой между ними выстроились очень доверительные, но абсолютно платонические отношения, схожие более всего с соратничеством. Молодые люди поверяли друг другу сокровенные мысли, делили заботу и тревоги за Александру Михайловну и Митеньку, вели философские споры. Они очень уважали друг друга и ценили свою дружбу.

– О ком сплетничаете? – весело спросила Софи, подсаживаясь к столу, и, как в детстве, стянула из сахарницы кусок колотого рафинада.

– Помилуйте, Софья Николаевна, да когда же это мы сплетничали? – с улыбкой возразил Белецкий. Он всегда начинал улыбаться при ее появлении, хотя в обычное время улыбчивость была для него несвойственна.

– Ой, Белецкий! Да вы с матушкой как две старые кумушки, вечно ведете свои скучные разговоры то о соседях, то о ценах, то о газетах. Ну вот чего вы, скажите мне, сидите тут в такое замечательное утро? Шли бы прогулялись!

– Я жду, когда Дмитрий Николаевич проснется. С ним и пойду, – ответил Белецкий, отодвигая сахарницу из-под протянутой руки Софи. – А вам, Софья Николаевна, как прогрессивной и сосватанной девице, не пристало рафинад пальцами из сахарницы таскать.

Софи и Александра Михайловна рассмеялись.

– И то правда, Фридрих Карлович, ну что вы тут со мной время теряете! Пойдите погуляйте с Софи. Митенька вчера читал до поздней ночи, так что, верно, еще часа два спать будет. К тому времени вы уж воротитесь.

Надо сказать, что Александра Михайловна была единственной, кто называла Белецкого по имени и отчеству. Обычно он всем представлялся лишь по фамилии, предпочитая, чтобы его так и называли. Не то чтобы ему не нравилось его немецкое имя. Он как-то даже и не задумывался о странности его сочетания с русской фамилией и вообще не видел ничего особенного в своих немецких корнях. Воспитанный отцом в строгих немецких традициях, он рос на руках русской няньки, учился в русской гимназии и даже крещен был в православной церкви. Так что, говоря по чести, во Фридрихе Карловиче Белецком почти совсем ничего немецкого и не осталось. Разве что безукоризненное немецкое произношение да пресловутые немецкие аккуратность и пунктуальность.

Внешность у молодого человека тоже ничем не выдавала этнических корней: ни светлых волос, ни голубых глаз, ни бюргерской полноты. Он был высок ростом, узок в кости, жилист и, при всей своей вечной худобе, отличался недюжинной силой в сочетании с изрядной ловкостью движений. Лицо его вряд ли можно было назвать красивым, было оно худым и даже каким-то аскетичным, но привлекало четкостью и правильностью черт: острые скулы, тонкий нос, резко очерченный подбородок, тонкогубый рот, будто прорезанный лезвием, глубоко посаженные зеленоватые глаза, смотрящие на мир цепко и внимательно. Он чисто брился, не нося ни усов, ни бороды, оставляя лишь небольшие, гладкие, идеальной формы бакенбарды. Волосы темно-русого цвета он коротко стриг и гладко зачесывал назад. Это расходилось с модными веяниями, но выгодно подчеркивало его высокий чистый лоб. Красавцем себя Белецкий не считал, но в целом на внешность свою не жаловался, тем более что ее незаурядность подтверждал неизменный интерес к его персоне со стороны слабого пола.

Белецкий откланялся Александре Михайловне, целомудренно взял Софью Николаевну под локоть, и молодые люди спустились с террасы в сад. Побродив там чуть более часа, Белецкий решил, что пора-таки будить Митеньку. В это лето семнадцатилетний Руднев-младший взял в привычку проводить ночи за чтением или рисованием, засыпать лишь под утро и просыпаться к обеду. Вот и давеча Белецкий пресек вылазку воспитанника в архив глубоко за полночь. Этакий богемный режим воспитателю категорически не нравился, и он всячески препятствовал установившемуся распорядку дня своего подопечного.