Евгения Якушина – Вдыхая тень зверя (страница 20)
Более всего Руднева бесило предположение, возникшее после разговора с Клавдией. Если девушка ничего не напутала, а революционный матрос сказал правду, выходило так, что бдительный красноармеец Егор Афанасьев подписал донос на Дмитрия Николаевича тогда, когда тот уже несколько дней мыкался в карцере, да и автором поклёпа, скорее всего, был вовсе не безграмотный боец. Если всё было так, то дело против Руднева скорее всего сфабриковали сами же чекисты и, вполне вероятно, только лишь для того, чтобы намаявшийся и напуганный до икоты бывший аристократ и в мыслях не смел манкировать добровольное посещение Лубянки.
Конечно, можно было послушать Белецкого и вместо того, чтобы идти в ЧК, уже подъезжать к Харькову, но Дмитрия Николаевича тревожила судьба Терентьева, о котором он так до сих пор ничего и не знал, но которого недобрым словом поминал таинственный предводитель интеллигентных костоломов, а также судьба Савушкина, которому, благодаря заступничеству Трепалова, сошла с рук дружба со сбежавшим бывшим помощником начальника Московской сыскной полиции, но точно бы уже не простилось якшанье с ещё двумя недобитками, рванувшими вслед за коллежским советником на белогвардейский юг.
Подогреваемый всеми этими мыслями, Дмитрий Николаевич входил в здание на Лубянке, играя желваками и думая лишь о том, как ему избежать любых дел с чекистами.
Встретили его с неожиданной вежливостью, сдержанной, но безукоризненной. Дежурный проверил у Руднева документы и, называя по имени и отчеству, проводил в кабинет, на двери которого красовалась табличка: «Нач. особ. секр. отд. тов. Горбылёв А.Ф.».
Александр Фёдорович Горбылёв оказался подтянутым человек с волевым, но озабоченным и усталым лицом, и, хотя был он одет в комиссарскую кожанку, имел старорежимную офицерскую осанку и выправку.
Вместе с начальником особо секретного отдела в кабинете находились ещё четверо, двоих из которых Дмитрий Николаевич знал: первым был начальник Московского уголовного розыска Александр Максимович Трепалов, а вторым – бритоголовый усач во френче, допрашивавший Руднева в помпезном кабинете адвоката Косторецкого. Кроме этих двоих компанию начальнику особо секретного отдела составлял одетый в старорежимную тройку низкорослый толстяк лет шестидесяти с испуганным красным потным лицом, которое он беспрестанно вытирал комканным сероватым платком, и странный тип неопределённого возраста, лицом и причёской напоминающий испанских грандов с полотен Бартоломе Гонсалес-и-Серрано33. Одет идальго был с каким-то неуместным театральным шиком: в тёмно-бордовый визитный костюм с искрой, на лацкане которого был приколот грифон из блестящего золотистого металла. Геральдическая зверюга держала в лапах не то связку змей, не то пучок молний. На безымянном пальце правой руки у неизвестного сверкал перстень с бриллиантом такой величины, что не возникало ни малейшего сомнения в том, что это фальшивка.
– Здравствуйте, Дмитрий Николаевич, спасибо, что не заставили приглашать вас дважды, – не очень-то учтиво поприветствовал Руднева начальник особо секретного отдела и указал на свободный стул. – Присаживайтесь. Чаю хотите?
Дмитрий Николаевич сел, но от чая отказался. Хотя собрание в кабинете Горбылёва было неожиданным и распаляющим его любопытство, Руднев по-прежнему более всего желал прямо сейчас откланяться и уйти. Особенно его на это подталкивало присутствие человека во френче, который всячески старался делать вид, что они незнакомы, и при этом то и дело украдкой бросал на Дмитрия Николаевича угрюмый мстительный взгляд.
Александр Фёдорович поднял трубку телефона, приказал ни с кем его не соединять и без всяких предисловий обратился к Рудневу с неожиданным вопросом:
– Дмитрий Николаевич, вы когда-нибудь слышали про венец Фридриха Барбаросса34?
– Нет, – сухо, не проявляя и тени заинтересованности, ответил Руднев.
– Тогда я вам расскажу…
– Сперва представьте мне участников синклита, – перебил Дмитрий Николаевич, с трудом выталкивая из себя слова, будто бы они были шершавыми и застревали на языке, – и объясните, зачем я вам понадобился.
По выражению лица начальника особо секретного отдела было очевидно, что он не привык, чтобы ему указывали. Однако он не осадил Дмитрия Николаевича, а лишь насмешливо хмыкнул и произнёс с нарочитой вежливостью:
– Прошу вас набраться терпения, Дмитрий Николаевич, и позволить мне изложить дело так, как я считаю нужным. По ходу я вам всех представлю и всё объясню. Так будет быстрее и понятнее.
Руднев промолчал, и Горбылёв принялся рассказывать.
– Венец Фридриха Барбаросса – древняя реликвия, много веков хранившаяся в сокровищницах германских королей. В 1806 году она пропала. Считается, что Франц II35 спрятал венец от Наполеона Бонапарта. Реликвия снова объявилась лишь через семьдесят лет, когда Карл Гессенский36, дедушка последней российской императрицы, передал её на смертном одре своему сыну Людвигу IV, а тот, в свою очередь, опасаясь за сохранность раритета, вручил его русскому царю Александру III в качестве приданого своей дочери Эллы, вышедшей замуж за великого князя Сергея Александровича37. С тех пор венец Фридриха Барбаросса хранился среди сокровищ дома Романовых.
Александр Фёдорович выложил на стол фотографию усыпанного каменьями восьмиконечного венца с массивным крестом на пресечении двух гребней, и не дождавшись никакой реакции со стороны Руднева, терпеливо продолжил:
– Венец Фридриха Барбаросса не просто драгоценный старинный артефакт, хотя, к слову сказать, это корона из золота, весящая без малого пять фунтов и украшенная десятком драгоценных камней, среди которых рубин в 40 карат и два изумруда по 15 карат каждый. Всё верно, Ипполит Эдуардович? – Горбылёв обратился к краснолицему толстяку.
Тот прерывисто вздохнул и скорбно закивал.
– Это Ипполит Эдуардович Фогт, – пояснил Александр Фёдорович. – По поручению совнаркома товарищ Фогт организовывает государственное хранилище ценностей Советской республики… Так вот, Дмитрий Николаевич, как я уже сказал, венец Фридриха Барбаросса имеет ценность не только материальную. Издревле этой регалии приписывается магическое свойство делать своего владельца непобедимым полководцем. Именно из-за этого её пытался заполучить Наполеон, а германский монарх её от него прятал. Также существует мнение, что, объявив себя Верховным главнокомандующим, Николай II увёз венец Фридриха Барбаросса с собою в ставку.
– Не очень-то он ему помог, – впервые за всё время повествования проронил Дмитрий Николаевич.
– Это все потому, что последний русский царь отошёл от Канона, – вмешался в разговор тот, кто был похож на испанского гранда.
Голос и манера говорить у этого типа были на редкость неприятными: гнусаво растягивая слова, он произносил их лениво и жеманно, при этом не смотрел ни на кого из собеседников, а с безразличным видом разглядывал свои ногти, не отличавшиеся ни ухоженностью, ни аккуратностью.
– Знакомитесь, Дмитрий Николаевич, это товарищ Аскольд, – представил гнусавого идальго Александр Фёдорович. – Он представляет Академию рационалистических психодуховных практик и материалистического эзотеризма.
– Какую академию? – переспросил Руднев, завязнувший в бессмысленном сочетании отвлечённых терминов.
– Это для посвящённых, – протянул товарищ Аскольд.
Он дыхнул на свой фальшивый бриллиант, потёр его о штанину и с видом бездарного актёра, пытающегося изобразить тонкость эстетического восприятия, принялся разглядывать несуществующую игру граней.
– Товарищ Аскольд консультирует нас по квазинаучным вопросам, – дополнил начальник особо секретного отдела. – Он известный специалист по различным артефактам, наделённым малоизученными физическими и психоэнергетическими свойствами. Очень известный эксперт в узком научном кругу.
Руднев не смог удержаться от мысли, что до октябрьского переворота господин Аскольд наверняка был также известен и в том кругу, который в архиве Анатолия Витальевича Терентьева значился под грифом «Мошенники и аферисты».
– Простите, Александр Фёдорович, – заговорил Дмитрий Николаевич, не пытаясь скрывать, что всё происходящее видится ему бессмысленной тратой времени в обществе не самых приятных для него людей, – не могли бы вы уже перейти к сути вопроса. Зачем вы меня пригласили?
– Сейчас дойдём и до сути, – заверил Горбылёв. – Мне необходимо, чтобы вы в полной мере понимали, о какой бесценной во всех отношениях реликвии идёт речь… Итак, венец Фридриха Барбаросса на момент свержения монархии хранился в царской сокровищнице. Он был национализирован в числе прочих ценностей и передан в государственное хранилище. Вспомнили о нём совершенно неожиданно, когда в декабре прошлого года наши дипломаты сели с Германией за стол переговоров, и в марте подписали мирный договор. Документ, как вам известно, включает в себя ряд экономических и политических условий, обнародованных и растиражированных газетами всего мира. Но есть ещё и, так сказать, закулисные договорённости, по которым Советская Россия должна вернуть Германии венец Фридриха Барбаросса в обмен на существенную денежную компенсацию. В том случае, если реликвия не будет возвращена, Германия оставляет за собой право возобновить военные действия против нашей страны. А мы, к сожалению, не можем её возвратить, поскольку венец Фридриха Барбаросса был похищен. Выяснилось это уже после того, как было заключено соглашение, исполнение которого назначено на середину мая этого года.