Евгения Якушина – Вдыхая тень зверя (страница 19)

– Старик в сейфе ценности хранил? – перебил Руднев.

– Да какие там у Христофора Георгиевича ценности?! Разве что книги, да и те он почти все для нужд школы передал. Дульский на партийную пенсию живёт! Ему валенки по специальной разнарядке выдали, а так в дранных башмаках ползимы проходил.

– Зачем ему тогда несгораемый шкаф, да ещё и с сейфовым замком?

– Он там свои мемуары держит, – улыбнулся Никитин. – Говорит, что по его запискам всю историю русской революции проследить можно. Считает это своим наследием для будущих поколений.

– Ясно, – протянул Дмитрий Николаевич. – Раз в сейфе ни денег, ни драгоценностей, милиция не очень-то усердствовала?

– А милиции и не было. Вызывать её Дульский наотрез отказался, хотя кухарка, по её словам, очень его на то уговаривала. Кабы к ним из органов пришли, заявила гнусная тётка, она бы уж им рассказала, что последней в комнату к старику заходила Катерина и в шкафах там копалась.

– А она действительно заходила? – снова задал вопрос Руднев.

– Да! И в шкаф действительно лазила. Дульский ей накануне вечером рассказывал про то, как в эмиграции закрутил роман с американской суфражисткой, и фотографии всякие разные из тех времён показывал, а потом попросил Катюшу отнести альбом в его комнату и убрать в шкаф. Кухарка тогда её, наверное, и увидела… Намёки экономки, понятное дело, Катерину возмутили до крайности, и она хотела тут же пойти к Христофору Георгиевичу и настоять на вызове милиции, но тут старик сам к ним на кухню зашёл и потребовал прекратить всякие бредовые рассуждения о взломанном сейфе. Дескать, это он сам забыл его закрыть. Однако Катерина в его объяснения не поверила.

– Почему? – удивился Руднев. – Все люди… ну, кроме Белецкого… иногда что-нибудь забывают! А старик, разменявший девятый десяток, и подавно имеет право на подобную небрежность.

– Я Катюше тоже так сказал, когда к ней приехал, а потом сам засомневался, после того как у Христофора Георгиевича ночью сердечный приступ случился.

– Жив стрик?

– Жив и даже в больницу ехать отказался… Я переговорил с врачом, который к нему приезжал, и тот сказал, что сердце у Дульского не в пример некоторым сорокалетним, и что причиной приступа, по его мнению, являлось сильное эмоциональное потрясение.

Дмитрий Николаевич состроил скептическую мину.

– Ну, знаешь, это не аргумент! Мало ли что твоего Дульского потрясти могло! Может, он как раз от того и расстроился, что его память подвела. Понял, что стареет, вот его и подкосило! – Никитин шутке Дмитрия Николаевича даже не улыбнулся, и тот перешёл на серьёзный лад. – Арсений, нет ничего странного в том, что старику, которому за восемьдесят, сердце прихватило, и в том, что он шкаф с мемуарами забыл закрыть, тоже.

– Согласен, – упрямо набычился Никитин, – по отдельности все эти события являются вполне себе возможными. Но так, чтобы всё разом! Подозрительно это! Да ещё и кухарка со своими намёками гадкими! Дмитрий, прошу тебя, помоги ты с этим разобраться! Если не было там ничего криминального, слава Богу! А вдруг всё-таки что-то нечисто! Может, Дульского подлая кухарка обворовывает!

Дмитрий Николаевич покачал головой.

– Арсений, как я, по-твоему, буду разбираться в деле, которого по сути и нет вовсе? Старик о пропаже своих мемуаров не заявлял, да и взлом он отрицает. Даже если он что-то скрывает и кого-то покрывает, я не могу против его воли начать дознание! И вообще, если я к нему приду и объявлю о ваших с Екатериной Афанасьевной подозрениях, у него не то что сердце заболит, его кондрашка хватит.

Несмотря на здравость приводимых Рудневым доводов, Арсений Акимович сдаваться не собирался.

– Дмитрий, если ты не приедешь, я уверен, Катерина свое расследование затеет! Ты её характер знаешь, её не урезонить. Я не хочу, чтобы она угодила в неприятности! А тебе она поверит. Если ты скажешь, что не было никакого взлома, она успокоится.

Руднев поднял руки, давая понять, что сдаётся.

– Исключительно ради Екатерины Афанасьевны! – заявил он, а потом помрачнел и добавил. – Только сперва с товарищами из ЧК разберусь… или они со мной.

Глава 8

На следующее утро, уже собираясь покинуть флигель и идти на Лубянку, Руднев услышал женский плач, доносившийся с кухни. Настасья Варфоломеевна к тому времени ушла на рынок, так что плакать могла только Клавдия.

Дмитрий Николаевич отложил шляпу, которую держал в руке, вернулся и прошёл на кухню.

Там действительно безутешно лила слёзы юная горничная.

– Что случилось? – спросил он, присев рядом с ней.

Клавдия за своими рыданиями шагов барина не услышала, поэтому от его вопроса подскочила и даже на несколько секунд прекратила реветь, а потом расплакалась с новой силой.

Дмитрий Николаевич обнял девушку и принялся гладит её по волосам, словно малого ребёнка.

– Клавдия, полно! Что тебя так расстроило? Расскажи мне, и мы всё поправим!

От проявленных барином участливости и теплоты горничная и вовсе завыла белугой, но постепенно рыдания поутихли, превратившись в жалобные всхлипывания и шмыганье носом.

– Простите, Дмитрий Николаевич, – заикаясь, выговорила наконец девушка и отстранилась от своего утешителя. – У вас от моих слёз теперь вон пиджак мокрый.

– Ничего, высохнет, – успокоил её Руднев. – Ты всё-таки расскажи, что у тебя стряслось?

Клавдия зашмыгала носом чаще, но от рёва на этот раз удержалась.

– Андрюшу под арест посади-или-и… – жалобно провыла она.

– Какого Андрюшу?

– Муромова…

– А! – догадался Дмитрий Николаевич. – Это тот, который матрос?

– Да-а…

– За что же его?

– За драку…

– За драку? Он же у тебя вроде тихий? По пьянке что ли угораздило?

Глаза девушки вспыхнули праведным гневом.

– Он не пьёт! – воскликнула она с обидой за своего избранника. – Совсем! Зарок дал, что ни капли в рот не возьмёт, пока интернационал не победит! Он вообще во всех смыслах положительный!

– Да я знаю, знаю! – поспешил согласиться Руднев. – Он ещё и книжки читает про приключения… Так как же с дракой-то вышло?

По щекам Клавдии опять побежали слёзы.

– Это всё из-за меня! – всхлипнула девушка. – Он за меня заступился.

– На тебя бандиты напали?

– Нет! Всё хуже! Он своего товарища побил.

– Этот товарищ что же, приставал к тебе?

– Он грозился на меня донос написать!

– Донос?!

– Да! Андрюша рассказал, что третьего дня к ним какой-то человек приходил и про вас, барин, всякое разное спрашивал: слышал ли кто, чтобы вы советскую власть ругали, кто к вам приходит и прочее в таком же духе. Этот гад… Ой, простите, барин!.. тот товарищ, с которым Андрей подрался, вцепился в этого человека, будто клещ, увёл в сторонку, и там они долго разговаривали. А потом пришлый бумагу какую-то вынул, а товарищ крестик на ней поставил вместо подписи, он неграмотный. Андрей это увидел и заподозрил неладное. Я же ему про ваш арест-то рассказала. Подошёл он к этой парочке и потребовал объяснить, что они затевают. Тот, что с бумагой, сразу ушёл, а товарищ давай бахвалиться, что он, дескать, разоблачил контрреволюционную гидру, которая свила себе гнездо во флигеле, и что на этом он не остановится, а сообщит куда надо обо всех графских прихлебателях, а начнёт с меня… Ну, Андрюша ему и двинул, так что того в лазарет снесли… И теперь Андрею грозит товарищеский суд, – Клавдия снова разрыдалась в голос. – Дмитрий Николаевич, что же теперь будет?! А вдруг Андрея расстреляют?

– Не расстреляют! Слышишь?! – Руднев встряхнул девушку и заглянул ей в глаза. – Думаю, я смогу ему помочь. А не я, так Арсений Акимович, что вчера к нам приходил. Он адвокат.

Уверенность барина, а пуще того мудрёное слово «адвокат» враз успокоили Клавдию.

– Значит, Андрюшу скоро выпустят? – светясь от радости, спросила девушка.

– Должны выпустить… Ты мне, Клавдия, вот что скажи, Андрей твой имени того товарища не называл?

– Называл, – Клавдия наморщила лобик, – да только я не запомнила… Простите, Дмитрий Николаевич!

– Может, Егор Афанасьев? – подсказал Руднев.

Девушка энергично закивала.

– Точно! Афанасьев31! Как тот писатель, что сказки народные переписывал. Вы мне, Дмитрий Николаевич, книжку такую давали читать и картинки к ней рисовали.

– Иллюстрации, – машинально поправил Руднев, что-то сосредоточенно обдумывая, а потом добавил, совершенно неожиданно для утешившейся горничной. – Спасибо, Клавдия! Ты даже не представляешь, как мне помогла…

Всю дорогу до Лубянки Дмитрий Николаевич пытался унять жгучую и досадливую злость. Оно и до революции Руднев не больно-то жаловал политическую полицию, брезгливо сторонясь её сомнительных методов. Нынешние же стражи государственной безопасности своих старорежимных предшественников переплюнули. Провокации, доносительство, пытки – всё то, что беззастенчиво использовали подчинённые Глобычёва, Мартынова, Джунковского и Татищева32, нынешние спецслужбы дополнили неограниченными правами в вопросах вынесения и исполнения приговоров, причём без всякой оглядки на закон, гуманность и здравый смысл. Впрочем, какие уж тут могут быть законы и гуманность, когда до победы мирового пролетариата рукой подать!

Убедившийся на собственной шкуре в радикальности и жестокости подхода чекистов к делу, Дмитрий Николаевич не видел для себя возможности отказаться от приглашения комиссара Горбылёва, не на шутку опасаясь, что за свою строптивость пострадает сам и подведёт под секиру пролетарского гнева своих близких. Ощущать же себя принуждаемым для Дмитрия Николаевича было невыносимо, поскольку бывший граф, лишённый имени, дома и состояния, так и не научился смирению и покорности.