Евгения Усачева – Мёртвый король (страница 4)

– Где Беленус? – Крикнул Танатос кому-то.

– Он в центре управления Системой Безопасности.

Мы побежали по лестнице на пятый этаж. Лифт не работал. Лифты не работали нигде во всём городе, равно как и связь и подача энергии.

Ворвавшись в зал СБ, мы обнаружили Короля, застывшего у больших экранов. Он что-то переключал, просматривал данные и пытался докричаться до своих помощников.

Сирена буквально выедала уши.

– Да выруби её, наконец! – Крикнул Танатос какому-то парню, находившемуся ближе всех, но тот что-то замешкался, и Всадник, грубо оттолкнув его, сам сел за компьютер, вошёл в Систему, отсканировав ладонь, и, наконец, настала долгожданная тишина. Беленус обернулся. В его лице читалась досада.

– Поздно. – Коротко сказал он.

– Да что случилось? Кто-нибудь объяснит? – Воскликнул я.

Король Беленус оставался невозмутимым в любой ситуации, даже при апокалипсисе. Вот и тогда он со спокойным видом сообщил нам, что Моранна сбежала. Сказал так, будто ничего существенного не произошло, и он просто забыл выключить дома утюг, либо что там заменяло элохимам эту вещь.

– Как? Как это возможно? – Воскликнул я.

– Кто-то распечатал Гробницы дистанционно, используя мои биометрические данные, и разбудил её. Она, пользуясь случаем, сбежала. Её уже нет в Элизиуме. Она ушла куда-то через портал. Мы не можем её отследить.

– Но кому под силу такое провернуть?

– Кроме меня? Программисту, такому же, как Создатель. Но, кроме того, мало подделать биометрические данные. Они нужны лишь для входа в Гробницу, а чтобы пробудить спящего элохима, нужна ещё… божественная сила.

При этих словах Беленус уставился на меня. В первое мгновение я подумал, что это какой-то глупый розыгрыш. Я смотрел на Короля в ответ, ничего не понимая.

– Я? Беленус, ты что, правда, считаешь…

– Ну, конечно, не ты. – Оборвал он меня. – У тебя есть сила, но нет необходимых знаний. У твоего отца есть и сила, и знания, но ему выпускать Моранну на фиг не надо. Он спокойно живёт на своих островах и ни о чём не парится. Остаётся третий член… вашей божественной семейки, у которого есть и сила, и знания.

– Что? Мой сын? А ему это зачем?

– Вот давай у него и спросим!

Я ничего не понимал. Всё происходящее выглядело сплошным абсурдом. Я попытался объяснить Беленусу, что мой сын ни при чём. Что он спокойно живёт на Земле, да и вообще, больше не вникает ни в дела Элизиума, ни в дела людей. Но Король остался непреклонен.

– Если это так, мы в этом убедимся. Чего ты разволновался?

Препятствовать Королю Элохимов я не мог. Может, внутреннее чутьё сразу подсказало ему, где следовало искать? Беленус был невероятно древним. С ума сойти, какой громадный опыт лежал за его плечами. Он пережил столько, сколько ни один из живущих в этой вселенной. Что значили мои жалкие двадцать тысяч лет по сравнению с его, фактически, бесконечным возрастом? Наверное, он имел железную психику. Его ничто не могло вывести из себя. Однако при этом он не был безэмоциональным роботом. Он мог чувствовать. Его часто обуревали эмоции. Взять хотя бы его частые придирки ко мне, либо любовь к Моранне. И я подумал тогда, что, может, это и хорошо, что люди не живут вечно? Они бы не смогли вынести столько бед и лишений, сколько уготовано тернистыми путями этой жизни. Если за каких-то несчастных шестьдесят-семьдесят лет многие из них не выдерживают и под конец сходят с ума, то что тогда говорить о более длительном сроке? Чуть больше полувека – и потолок. На большее просто не рассчитана человеческая психика. И если люди планируют изобрести лекарство от смерти, то тогда, в первую очередь, им придётся позаботиться о глобальной перестройке всех психических процессов. Но останутся ли они после этого людьми?

Я не представлял, как сам терплю вот уже двадцать тысяч лет все несчастья, свалившиеся мне на голову, но моё сознание как-то самоисцелялось после каждого нового удара. А прожитых лет я не замечал. В моём времяощущении прошло не более двадцати лет, а не двадцать тысяч. Самое интересное заключалось в том, что детство и юность, действительно, пронеслись очень быстро, а вот после них я будто застыл во времени. Оно остановилось на отметке «тридцатилетия» и не двигалось с места вот уже два десятка тысяч лет. Это было похоже на некий горизонт событий, существующий, опоясывающий чёрные дыры в космосе, место, до которого время воспринимается в привычном своём понимании, а после его пересечения полностью исчезает. Таким образом, тот, кто пересёк горизонт событий, оказывается навечно застывшим в неизменности, в том едином начале и конце, к которому стремится всё живое. Время отныне не властно над ним. Как не властна сама жизнь и смерть.

Это – единственное сравнение, которое приходило мне на ум при анализировании моей жизни. Иначе объяснить своё восприятие окружающей действительности я не мог. Нет, я, конечно, чувствовал, что время не стоит на месте, что оно движется, и события сменяют друг друга, но вот моё личное время, внутри моего собственного «я», будто замерло. Притом я помнил всё. Я ничего не забывал. Я помнил свои мысли и чувства, посещавшие меня в конкретный момент. Наверное, именно по этой причине я до сих пор не мог отпустить погибшего Друга. Потому что по своим ощущениям общался с ним будто вчера. Будто ещё вчера он был полон сил и энергии. Будто ещё вчера смеялся, рассказывая мне очередную шутку, закрывал меня собою от пуль и мечтал потанцевать на моей свадьбе, которая так и не произошла. А сегодня… Сегодня его уже нет рядом более ста лет… Как и его сестры, в которую я был влюблён. И буду влюблён, наверное, еще вечность, ведь для меня не существует времени…

Я много раз разговаривал с Танатосом на тему времени, и убедился в том, что все бессмертные воспринимают его одинаково: то есть, проще говоря, никак не воспринимают, живя вне его. Танатос, также, как и я, ощущал, что все события, которые ему довелось пережить в своей жизни, произошли вчера. И тогда я понял, что для бессмертных существовала лишь одна мера измерения времени: вчера и сегодня. Это было удивительно с одной стороны, но также и печально: ведь они не могли ничего забывать. Все чувства, испытанные мною, не блекли со временем, а оставались такими же яркими спустя тысячи лет. Я ощущал боль, любовь, ненависть, гнев, отчаяние и прочие чувства и эмоции в полной мере. Я никак не мог испить их до дна и утолить свою жажду познания. Порою я и хотел бы покоя, но моя нечеловеческая психика просто не знала его. Мне оставалось лишь смириться со своей природой и не пытаться её изменить.

***

Мы вошли в портал, ведущий на Землю, втроём: я, Всадник и Беленус. И уже через пару мгновений стояли около моего дома в Лос-Анджелесе. За недолгое время, прошедшее с момента побега Моранны, Беленус почти убедил меня, что мой сын как-то к нему причастен. Хотя я не представлял, для чего ему могло понадобиться освобождать Второго Элохима. Во мне начали вскипать ярость и досада.

Я открыл дверь в комнату Валерия с ноги, а он даже не обернулся. Точно так же сидел за ноутом, согнувшись в три погибели и нахлобучив на себя серую толстовку с капюшоном. Я схватил его за шиворот, разворачивая и ставя на ноги. Валерий сделал вид, будто не понимает, что происходит.

– Ну и? Расскажешь нам, ЧТО именно ты натворил? – Скомандовал я.

– Что? Я не понимаю! Отпусти! Мне больно! – Он попытался вырваться. Я отвесил ему оплеуху. Меня больше не смущал ни его возраст, ни статус, ни происхождение, ни мои личные чувства к нему.

– Кто Моранну выпустил? Ты? Ты! Зачем? Говори быстро! – Закричал я.

– Я никого не выпускал!

– Не ври!

Я ударил снова. Из его губы потекла кровь.

Я не хотел, чтоб у моих разборок с собственным сыном были зрители, но просто выставить Беленуса и Всадника из своего дома я не мог. Пришлось выяснять отношения при них.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь! – Закричал он в ответ.

– Хватит отпираться! Это был ты! Ты не выйдешь из этой комнаты, пока всё мне не расскажешь. Побои будут длиться день, два, три, но пока я не выбью из тебя информацию, я не успокоюсь. Ты достал меня своей самодеятельностью!

– Хорошо! – Остервенело закричал он. – Это был я! Доволен?

– Какого чёрта ты это сделал? Ты хоть понимаешь что натворил?

Снова молчание. Удар. Я его не щадил. Как и он меня когда-то. Как он меня всё время. Валерий вдруг издевательски засмеялся.

– Она мне понравилась. Что, мне не может понравиться девушка?

– Хватит! Зачем ты её освободил? – Теряя последние остатки самообладания, закричал я.

– Я же уже ответил!

– Придумай более правдоподобную причину!

Я снова ударил его.

– Мне приказали.

– Кто?

Вновь молчание. Он впервые посмотрел на меня испуганно. Он был растерян, чему я очень удивился. Мой сын мог бесконечно злиться, радоваться и даже грустить, но он никогда не чувствовал себя растерянным и уязвимым. Потому что знал, что я стою у него за спиной и никогда его не предам. Он использовал мои отцовские чувства как угодно, даже не допуская мысли о том, что когда-нибудь я смогу сказать ему «нет». Однако в тот момент что-то в его взгляде поменялось. Он больше не выглядел таким самоуверенным. Страх, который он всячески пытался замаскировать, плескался в глубине его больших тёмных глаз. Кого ещё он мог бояться, если ни я, ни мой отец были ему не указ?