Евгения Усачева – Мёртвая петля (страница 8)

Два года до Дня Х

Вечером ко мне пришли двое солдат, которые меня обнаружили: мой погибший в далёком 2001-м году, ну а ныне живой и здоровый, Друг и его брат. Я не мог насмотреться на своего «воскресшего» Друга, но и вместе с тем в моих глазах явно читался ужас. Мой Друг выглядел таким дружелюбным и добрым. Он смотрел на меня так, будто я его родственник. Как позже он признавался, он почувствовал какое-то необъяснимое ментальное родство между нами сразу, как только увидел меня в первый раз, лежащего в пыли почти без сознания. Если время, действительно, может делать круг, выходит, все события внутри такой петли перепутаны и связаны между собой непостижимым образом. Значит, причина и следствие могут легко поменяться местами. Вот, почему я испытывал все те непонятные иррациональные ощущения, глядя на фотографию. Потому, что когда-то уже знал его. И одновременно ЕЩЁ не знал. Не помнил ни имени, ни фамилии, пока не прочитал их на подписи к фото, ни обстоятельств нашего знакомства – ничего из того, что должен помнить друг. Я лишь чувствовал. Разум и сердце не могло обмануть время. А память была мертва… Нет, не так. Память ещё не родилась. Ей только предстояло наполниться воспоминаниями.

– Ну как ты себя чувствуешь? – Спросил мой Друг.

– Ничего, сойдёт… – Проговорил я хриплым от волнения голосом. Я не мог побороть страх. Для меня мой Друг все ещё был мёртвым. Я никак не мог привыкнуть к нему живому, хоть и был, конечно, в глубине души рад. Боже, безумно рад! Но от стресса не ощущал этой радости. У меня в горле стоял ком от осознания того, что должно произойти в будущем. И я никак не мог сказать, предупредить его: «Будь осторожен, прошу! В такой-то год хоть не выходи из дома, но выживи! Прошу, выживи!» Я уже хоронил его. Уже стоял у его могилы, сжимая в ладони горсть чёрной земли. Боже, как же мне было тяжело! Но всего этого не должен был замечать мой Друг и никто из окружающих. Мне, вообще, следовало теперь пристально следить за своей речью и каждым невзначай оброненным словом, чтобы вдруг не проколоться. Слишком большая пропасть лежала между прошлым и будущим, из которого я прибыл.

Видно, моя реакция его удивила, но он не подал виду.

– Я, кстати, Эллакис, а это мой брат Георгий.

Я, конечно, прекрасно знал, как их обоих зовут.

– А твоё имя как?

– Я не помню. – Соврал я. Мне ещё о многом предстояло ему соврать. И ещё много лет меня будет мучить совесть за это враньё…

– Да, бывает же… А как ты здесь оказался, помнишь?

Я помотал головой.

– Честно, это очень странно, как ты мог попасть на территорию части незамеченным. Периметр хорошо охраняется… И главное, зачем? Если б ты был военным, тогда понятно, но гражданский…

– Я, правда, ничего не помню. – Подтвердил я. – И ничего о себе не знаю. Я даже не помнил, какой сейчас год. Пришлось спрашивать у медсестры.

Эллакис пристально посмотрел на меня, будто в самую душу, – так умел смотреть только он, наверное, потому что я больше никому и не раскрывал своей души. А затем он улыбнулся. Не думаю, что он в чём-то меня подозревал. Кто угодно, но не он. Его глаза, светящиеся добротой, говорили, что он верит мне. В нём не было ни фальши, ни какого-либо наигранного дружелюбия, только чистая искренность. Я сразу же, безоговорочно ему доверился.

– Уверен, тебя будут искать… Конечно, мы сразу же доложили о тебе начальству, написали подробный рапорт, но он вряд ли чем-то поможет.

– То есть, я просто лежал на земле, когда вы меня нашли?

– Да. Мы обнаружили тебя возле склада. И пролежал ты в таком состоянии недолго, так как твоя одежда была чистой. Я думаю, может, около часа. Сейчас стоит сушь, и дуют сильные ветры. Она бы быстро покрылась пылью. С утра и в обед в том же месте должны были проходить другие дежурные. Если б ты находился там, они бы тебя непременно заметили.

Я слушал Эллакиса вполуха, подробности меня не интересовали, ведь я сам прекрасно знал правду. Вместо этого я рассматривал его погоны. Он был старшим сержантом. Пока ещё старшим сержантом, как на той фотографии. От воспоминаний, которых ещё, по сути, нет, моё сердце снова пронзила боль.

– Слушай, – сказал Георгий, – ну хоть что-то же ты знаешь об окружающем мире? Какие-то обрывки воспоминаний, даже не воспоминаний, а простых знаний о вещах должны были у тебя остаться?

– О чём ты говоришь, он даже не помнит, какой сейчас год! – Заспорил Эллакис с братом.

– Знания остались. – Подтвердил я. – Я ничего не помню конкретно о себе.

Мы ненадолго замолчали. Братьев, конечно, удивило моё неожиданное появление на их пути. Я возник изниоткуда, я был никем. Но не думаю, что они видели во мне угрозу. Кого я мог напугать? Даже в здоровом бодром состоянии и даже когда злился, никто не воспринимал меня всерьёз. Может, из-за худощавого телосложения или из-за выражения лица. Папа всегда говорил, что оно как у размазни. Во мне не чувствовалась сила, а может, я просто к себе придирался.

– А если вдруг ты ничего не вспомнишь, как же тебя называть? – Спросил мой Друг.

Я задумался.

Конечно, у меня были сотни имён, которые мне давали люди в разные периоды человеческой истории, но каким из них я мог бы назваться? Правильно. Никаким, иначе это выглядело бы очень странно и попахивало сумасшествием. Однако имя в любом случае требовалось придумать.

– Андроник. – Вдруг выпалил я. – Пусть будет Андроник.

Георгий скривился.

– А попроще ничего нельзя? Такое имя сразу привлекает внимание.

Конечно, можно было. Чего я вздумал тогда выпендриваться, до сих пор не понимаю. Я будто интуитивно ощущал, что мне нужно назваться именно так. Имя само внезапно всплыло в моём разуме.

– Андроник? Ну, хорошо… Пусть будет Андроник… – Согласился Эллакис.

Вообще, личного имени, как и у отца, у меня не было. А от имени, стоящего в поддельном паспорте, я был не в восторге, но когда я поселился на Земле, выбирать было не из чего: какой паспорт сделали, такому я и должен был радоваться – я и так рисковал попасться на подделке документов.

После того, как у меня «появилось» имя, разговаривать стало легче, хотя, говорил в основном Эллакис, и к концу нашего разговора, мне уже стало казаться, будто мы знаем друг друга всю жизнь. Я уже упоминал в своём повествовании, что мой Друг был удивительным человеком. Он вкратце рассказал о месте, в которое я попал.

Итак, я оказался на территории войсковой части номер 2809, относящейся к сухопутным войскам СА. Об устройстве человеческой армии я имел весьма смутное представление. У нас (у Хранителей Кодов, Повстанцев и элохимов), конечно, было совсем иное деление армии на составные части и рода войск, была установлена другая иерархия. Особо выделялись высшие Хранители Кодов [архангелы], отдельный отряд Четырёх Всадников Апокалипсиса у элохимов, а в моей армии – Десять Архидемонов, командующих легионами Повстанцев и подчиняющихся напрямую мне. Остальные, более мелкие звания, я приводить не буду, во избежание путаницы.

Здесь же, в месте, в которое я попал, руководил всем, как сообщил Эллакис, начальник штаба – подполковник Авдеев.

– Он – наш дальний родственник. – Так же сообщил мой Друг. – Часть довольно большая. Тут у нас много дополнительных формирований: например, взвод разведки, взвод ПВО. Их только недавно сюда перевели. До этого здесь находились только мотострелковые роты, танковый и гранатомётный взвод – я вот, практически, недавно стал там замкомом – ну и, так, всякие хозяйственные службы.

Я слушал Эллакиса с интересом, стараясь ничего не упустить, впитать в память каждое его слово, каждую интонацию, каждый жест. Но больше всего мне, конечно же, хотелось узнать что-то о нём самом, однако выспрашивать у него факты из его биографии, ещё и при брате, было как-то неуместно. Вообще, наверное, моя реакция выглядела странной в глазах братьев, просто они, как воспитанные люди, не подавали виду.

– Ну что ж, отдыхай! Набирайся сил! – Сказал он напоследок. – Мы ещё зайдём… Хотя, думаю, тебя и так скоро выпишут.

Когда братья ушли, я, как ни пытался, не смог сдержать слёз.

«Ты живой! Господи, ты жив! Спасибо! Спасибо!» – Шептал я в подушку.

У меня появилась надежда, что теперь я смогу изменить прошлое, и мой Друг не умрёт в сорок, оставив жену с двумя сыновьями-подростками и маленькой дочкой. Хоть кому-нибудь я помогу, пусть даже одной единственной семье в мире! Эта надежда придала мне сил, хотя, я знал, что впереди меня ждут долгие допросы, возможно, моим таинственным появлением займётся КГБ, может, меня даже обвинят в шпионаже и измене Родине, и посадят. Я старался не думать о самом плохом сценарии. Я почему-то был уверен, что он не воплотится в реальность, и Эллакис заступится за меня. Впервые за двадцать тысяч лет я почувствовал, как боль, накопленная за столько времени в моём сердце, начинает медленно таять.

***

Перед приходом подполковника я успел избавиться от одной важной улики. Утром меня словно настигло озарение. Я быстро побежал в туалет, оторвал от брюк и футболки внутренние бирки и смыл их в унитаз от греха подальше. Каким-то чудом меня сразу не переодели в медицинскую сорочку для больных. Если б моя одежда попала в руки местного начальства, трудно представить, какие бы были последствия. Она и так выглядела, мягко говоря, странно, а если б люди увидели ещё и год её выпуска на этикетках, думаю, через час сюда бы понаехали все известные спецслужбы.