Евгения Усачева – Архауэр (страница 2)

В Берлине я встретил одну немецкую некромантку. Вражды между нами не было, ведь мы, по сути, были на одной стороне, оба служили высшей идее, которая объединяла таких, как мы. Но она сказала мне со всей холодностью, на которую только была способна: «Я ваших упокаивать не буду!»

Вот как! Значит, мы, русские некроманты, должны были упокаивать всех, а они – только своих. Какое лицемерие, однако! Впрочем, на той войне я понял, что не только русские некроманты, а вообще, русские люди всегда за всех в ответе и являются тем локомотивом, который тащит за собой весь остальной мир, дабы он не погряз в деградации и разложении.

Я ничего ей тогда не сказал, но нечаянно мы встретились вновь. Я пошёл за водой, а та девушка, бледная и исхудавшая, словно тень, что-то искала на руинах одного здания. Возможно, это был её дом или дом её родителей. Поравнявшись с ней, я поздоровался. Она окинула меня хмурым взглядом и спросила, как моя фамилия.

– Архауэр, – ответил я.

– Ты – еврей?

– Да. Русского происхождения, – сказал я твёрдо.

Её брови тут же поползли вверх, а лицо невольно искривилось в пренебрежительной усмешке. Надо же, семена губительной античеловеческой философии проросли даже в ней, и пусть не укоренились до конца, но перечеркнули в её душе всё светлое, гуманное и созидательное.

– Тебе повезло, – сказала она. – А то бы наши тебя на мыло пустили.

Меня передёрнуло от её слов, но я постарался ничем не выдать своего смятения и подавить негатив, поднимающийся в душе.

– Высшие Силы хранят некромантов, – ответил я.

После того короткого разговора с ней я почувствовал, что вымазался обо что-то грязное, как после упокоения того генерала. Я долго не мог простить себе этого и начал считать себя предателем Родины. Наверное, отчасти так и есть.

Однажды я заспорил на эту тему с одним некромантом, отказавшимся от своей миссии. Он доказывал, что мне нужно было последовать примеру той немецкой некромантки и упокаивать только своих. Но на той войне я ощущал себя врачом, стоящим перед выбором: лечить или не лечить врагов. Лечить – значит, стать предателем Отечества, не лечить – предать себя, свою профессию, и вообще, врачевательство, как явление. Я рассудил так, как меня и учили в Школе некромантов: что следует исполнять долг, возложенный на мои плечи Небесами, в любых обстоятельствах. Если мне даны силы, дан дар, то я обязательно должен упокоить как можно больше душ, ну а что будет с ними дальше, будут ли они отвечать за содеянное на Земле или нет – это уже не моя забота.

Я ответил тому некроманту, что должны существовать вещи выше войны, иначе она будет вечной, иначе мы просто истребим друг друга. Как забавно, что он так и не отправился на фронт, но когда я вернулся, набрался наглости так смело судить меня. Иногда я не хотел иметь никаких дел с живыми.

Нет ничего более живучего, чем идея. Идея нацизма жила и пережила множество катаклизмов и новых философских течений, которые, подобно гардеробу модистки, сменяли друг друга чуть ли не каждый год. Ни одно из них не смогло эту идею окончательно придушить, уничтожить не только её тело и корни, но и семена, чтоб они не проросли в будущих поколениях. К сожалению, она выжила и периодически возрождалась с переменным успехом в некоторых юных неокрепших умах. В девяностые, в соседнем со мной подъезде жил один парень, который тусовался в компании скинхедов. Дружки часто собирались у него. Бритоголовые, ещё толком не понимающие, чего они хотят от жизни, да и что такое, эта самая жизнь, они уже возомнили себя проповедниками новой эры, благодаря которым она непременно наступит. Мой сосед был вполне благообразным, добропорядочным молодым человеком. Он учился в университете, а после учёбы подрабатывал охранником в магазине, однако то, о чём он думал… Хотя, у нас пока что ещё не дошли до того, чтоб судить человека за его мысли, пока они – лишь мысли, а не конкретные действия. Как-то раз мы заговорили на тему политики, и я спросил его: «Как же твой дед, который воевал? Тебе не кажется, что своими взглядами ты оскорбляешь память о нём?»

Я ожидал услышать волну негодования в свой адрес, но парень остался спокоен. Он сказал, что любит и уважает своего покойного деда, и что воевал он за то, чтобы будущие поколения были свободными, и сами делали свой выбор. И он, его внук, этот выбор сделал. Так я понял, что его неокрепший мозг сжёг пубертатный гормональный взрыв, и пройдёт ещё немало лет, прежде чем извилины в его мозгу восстановятся и начнут «варить». А сосед мой ничуть не растерялся, свято веря в свою правоту. Он спросил у меня: «А вы воевали?» Что я мог ему ответить? Я ответил ему «нет». Моя война всегда была незримой.

Глава 2. Школа некромантов

Мои воспоминания очень обрывочны. Например, я чётко помню момент, когда меня забирали в Школу некромантов. Но всё, что произошло после, покрыто мраком, в котором, будто всполохи погибших звёзд, вспыхивают разрозненные обрывки событий, произошедших словно не со мной.

В ту ночь бушевала сильная гроза. Дождь лил, словно сумасшедший. Яркие розовые молнии расчерчивали небо кровавыми зигзагами. Я без сна лежал в постели, натянув одеяло до самого носа. Мне было девять лет. И ровно в тот момент, когда ко мне в комнату ворвался запыхавшийся, взъерошенный отец, я понял, чётко осознал, что время моего детства, когда я сорванцом носился с соседскими мальчишками, предаваясь шалостям и глупым забавам, подошло к концу. Я не мог с точностью сказать, что со мной не так. Я старался быть как все, но тяжесть моего дара накладывала отпечаток на мою личность. Я чувствовал, что отличаюсь от других детей, вот только не мог сформулировать, чем именно.

Та ночь поделила мою жизнь на до и после, как и война. Отец велел мне немедленно подниматься. Он начал собирать мои вещи. Выглядело всё так, будто мы бежали куда-то. Внизу, на первом этаже дома, нас ждали какие-то люди. Меня, полусонного, еле переставляющего ноги по ступенькам, отец передал им. Наверное, я находился под гипнозом, раз позволил беспрепятственно себя вести и усадить в чёрную мокрую машину без номеров. Я помню всё, как в тумане, и события той ночи скорее выглядят, как констатация факта, а не реальные картинки в голове. Меня забирала молодая женщина, одетая во всё чёрное, и пожилой мужчина, почти старик, лицо которого перечёркивал белый шрам от подбородка до левого глаза. Его звали Архан. Впоследствии он стал моим главным наставником и учителем. Женщина – Елена – вела предметы на более старших курсах, но у меня никогда не преподавала. Она бесследно исчезла спустя три года, как я оказался в Школе.

Ещё я помню длинный, гремящий поезд, похожий на гигантского серого червя, который уносил меня прочь из Ленинграда в какую-то иную жизнь, а может, ту же самую, что и у обычных людей, но непосвящённые просто не знают о её головокружительной глубине.

Школа некромантов была сверхсекретным объектом и находилась в глухой тайге. До ближайшего посёлка было километров триста, до крупного города – Хабаровска – больше пятисот. Мы сошли с поезда на пятые сутки. На станции нас ожидала машина.

Тёмное таёжное поместье со старинным трёхэтажным домом встретило меня мёртвой тишиной. Оно стало моим домом на долгие семь лет. Всё это время я не виделся со своей семьёй и был отрезан от всего остального мира. Я не выбирал себе такую судьбу, и мои родители не выбирали. Высшие Силы определили для меня такой путь. Я не мог с него свернуть.

В Школе у меня была подруга – Дина. Не знаю, что она нашла такого во мне, долговязом тощем мальчишке, но мы стали очень близки. К сожалению, наши пути разошлись – Вторая мировая война разделила нас. Дина уехала в Швейцарию к родственникам, переждать неблагоприятное время. Она не отправилась на фронт. Я не винил её за этот поступок: женщинам на войне делать нечего. Но её долг, как некроманта… Им она пренебрегла. И этого я понять не мог. Хотя сам же в первые дни войны слёзно умолял её по телефону, почти кричал в трубку, чтоб она не вздумала соваться на фронт. Моя душа всегда была полна противоречий.

Мои учителя в Школе принадлежали кругу Посвящённых, поэтому им были известны многие вещи, недоступные простым смертным. Благодаря этому я был прекрасно осведомлён, кто и почему, на самом деле, развязал Вторую мировую войну.

Миром управляло, так называемое, Серое Правительство. Его составляли богатейшие люди мира, а их целью во все времена было сократить численность населения, оставив, по некоторым оценкам «золотой миллиард» для своей обслуги. На протяжении всей истории человечества они стравливали различные племена между собой. Вторая мировая война стала апогеем их разрушительной деятельности. Цель была достигнута. Миллионы людей погибли, сотни родов прервались, баланс сил был нарушен, а мир живых заполонили тысячи неупокоенных душ, не имеющих возможности покинуть Землю.

Серое Правительство придумало отвратительную в своей жестокости, античеловечности и абсурде идею, и запустило её в избранный в жертву народ. Губительные семена быстро проросли в благодатной почве. А далее дело оставалось за малым: закручивать эту жёсткую пружину ещё сильнее, спонсировать враждующие стороны, чтоб война продолжалась как можно дольше, чтобы погибло больше народу с обеих сторон. Но одного я понять всё-таки не мог: