Евгения Штольц – Демонология Сангомара. Часть их боли (страница 7)

– Как давно он страдает? – спросил гость, подойдя ближе.

– С того снегопада… – ответила сдавленно женщина, не отрывая изможденного взора от своего мужа.

Без разрешения Филипп откинул войлочные одеяла, укрывающие больного, разглядел его изломанные ноги. Кости ниже колена торчали наружу острыми обломками, потемневшими от засохшей крови. Сами ноги отекли, безобразно распухли. Судя по всему, пастух в падении пытался приземлиться на стопы. Получи бессмертный вампир такие травмы, и ему было бы туго. Пришлось бы через боль вставить кость обратно, зафиксировать и лежать с месяц, чтобы все срослось заново. А тут несчастному всяко уготована мучительная участь: или смерть, или жизнь обременяющего калеки.

– Такие раны не излечиваются, – медленно произнес гость.

– Знаю, – шепнула жена скотопаса. – Мы-ть ходили к шаману. Он молил богов гор. Молил даже Ямеса… Он пел всю прошлую ночь дондормы…

– Даже боги вам не помогут.

Женщина обернулась, и глаза ее яростно сверкнули.

– Зачем вы такое говорите? Зачем?! Думаете мы-ть не знаем, что Ашир умирает? Или вам нравится видеть чужое горе?!

На нее испуганно шикнула полуслепая старуха, сидящая рядом и косящаяся одним зрячим глазом на поднявшегося из равнин незнакомца. Незнакомцев горные люди не любили, боялись – те всегда несли им угрозу разорения. Однако горе пастушьей жены было так велико, что на эти одергивания она не обратила никакого внимания.

А Филипп тихо продолжил, подойдя еще ближе, ибо голод снова напомнил ему о себе, отдал першением в горле и ломотой в клыках.

– Я могу помочь.

– Как? – жена подняла опухшие от слез глаза.

– Освобожу его от боли.

– Освободите? – не поняла она.

– Да.

Потом женщина вздрогнула. Она увидела, как пронзителен взгляд гостя, как подрагивают крылья его длинного ястребиного носа, делая его похожим на хищника, пришедшего на запах крови. Ей порой доводилось слышать о тех, кто является за умершими. О тех, кто по ночам пускает кровь овцам. Шаманы называли их детьми ночи. Они жили за горой Медведя и иногда приходили оттуда, мало походящие на людей, дикие и не умеющие даже говорить. Но перед ней стоял явно благородный, дорого одетый, владеющий речью господин. И выглядел он обычным человеческим мужчиной, разве что цветом лица бледнее, не как горные люди, которым суровые ветра выдубили кожу, сделав ее сухой и багровой. Но она уже поняла, что он такой же… Такой же, как те, кого они боялись…

Тут вмешался один из сыновей, который только-только стал входить в пору зрелости, и шапка на его голове была еще не остроконечной, а округлой. Он был не так смышлен, как его мать.

– Боги все решают! – уверенно заявил он. – Если Ямес и горные духи не могут помочь нашему отцу, то вы-ть чем поможете? Чем?!

– Я принесу ему смерть, – спокойно отозвался гость.

В шатре тут же закричали. Поднялся переполох. С циновок повскакивали все сыновья скотопаса. Испуганно запричитали старики, кутаясь в шерстяные накидки, вжимались в тюки в надежде пожить подольше. Всех обуял страх, ибо теперь все до единого наконец поняли, что перед ними стоит никак не человек, а демон! Однако гость лишь невозмутимо склонил голову, продолжая глядеть то на жену пастуха, то на самого измученного Ашира, который не слышал их.

– Смерть – это не всегда плохой исход, – изрек он, и его голос заставил всех умолкнуть и в страхе прислушаться. – Вы все страдаете… Ваш Ашир, даже если выживет, больше не будет чувствовать себя мужчиной и главой семьи. Я уверен, он смиренно нес тяготы на своих плечах. Однако сейчас он будет страдать, видя, что вы вынуждены быть подле него сиделками. Он будет втайне желать смерти и проклинать свою жизнь. Старики будут жалеть, но втайне проклинать своего сына за то, что он терзает своей жизнью молодых. Вы будете ухаживать за своим мужем, но втайне проклинать, что он приковал вас к нему. Дети будут любить, но также втайне проклинать, потому что он забирает вас от них. Порой смерть приносит облегчение… Но сейчас ваш Ашир измучен, а его дух заперт в этом бренном, полумертвом теле. Мне не нужен его дух – он высвободится и отправится куда ему положено, согласно вашим верованиям.

Филипп оглядел присутствующих, насмерть перепуганных, дрожащих и глядящих на него как на чудовище, явившееся за ними. Он холодно добавил:

– До утра принесите мне его запертое больное тело!

Затем он покинул душный шатер, в котором колыхалось марево из запахов крови, горя и травяных настоев.

Жена пастуха так и осталась сидеть неподвижно, то бросая пустые, лишенные какой-либо жизненной искры взгляды на выход из шатра, где мгновение назад стоял высокий седовласый мужчина, то на своего любимого Ашира. Сыновья ее меж тем продолжили кричать, схватились за палки, за ножи и заспорили между собой. Кто-то вывалился из шатра, побежав за шаманом, а кто-то предлагал сразу пойти к этому гостю, оказавшемуся чудовищем, и лишить его жизни!

Филипп слышал их голоса, голоса, однако, боязливые, ибо все понимали, что гвардейцев слишком много. И гость это понимал. Он все-таки послал Жака предупредить солров быть настороже, а также наказал мальчику заночевать в другом шатре – вместе с Лукой Мальгербом. Сделано это было не из страха, а скорее для того, чтобы Жак не увидел, что последует после исполнения воли графа.

Она все-таки пришла к нему, почти под самое утро, серое и безжизненное. Филипп знал, что она явится – из страха за свою семью. У нее были удивительно голубые глаза, но кожа из-за сильного ветра, как и у всех горных обитателей, пылала красным. Щеки у нее были крупные, как яблоки. Даже блестели так же.

Жена пастуха тихо вошла, укутанная в шерстяную козью накидку. За ней следовали сыновья. Они несли стонущее тело, бережно замотанное в одеяла. Женщине, имя которой Филипп так и не спросил, было отвратительно здесь находиться. Боялась она. Боялись ее сыновья. Боялись они за душу Ашира, боялись за свои души, потому что отдавали тело своего отца во власть демону, предъявившему свои права на него. Она пыталась что-то сказать принесшему столько бед гостю, будто горячее проклятие готово было сорваться с ее сухих губ, – но не смогла. Помолчала, постояла, обреченно склонив голову с косами, волос в которых напоминал по густоте и жесткости конский.

А потом пастушья жена резко развернулась и вышла, обронив последний, полный горести взгляд на умирающего мужа. За ней бросились и сыновья. Филипп слышал, как с их уст срывались жаркие молитвы то горным богам, то Ямесу. Теперь все прочие пастухи тоже будут обходить этот шатер стороной, будут молиться при каждом виде гостя, будут бояться за своих детей и тихо шептаться по ночам, хватит ли им сил напасть на чужеземных равнинных воинов, охраняющих демона, и убить его?

Нет, сил не хватит. Это знали все: и Филипп, и скотопасы.

Мариэльд доселе лежала в одеялах, скрючившись, и безучастно разглядывала узоры на полотнище шатра, словно сейчас это волновало ее больше всего в жизни. Узоры, выведенные руками ткачих, вились солнцем, курчавыми облаками, птицами, бесконечными стадами, уходящими за горизонт, – и сливались в единый клубок жизни. Почувствовав запах крови, она отвлеклась от созерцания и безуспешно попыталась приподняться.

Филипп отнес умирающего к ее лежанке. Там он сел, вытянул ноги, подтащил пастуха к себе и вцепился ему в горло. Находясь в бреду, Ашир едва вздрогнул. Филипп выпил его не полностью. Дождался, пока тело станет целиком податливым и мягким, умерев. Тогда он подтянул Мариэльд к себе, помог ей склониться, и старая женщина, облизнув сухие тонкие губы, тоже прокусила шею тонкими клыками. Так они вдвоем почти иссушили тело, чтобы остатки потом достались двум слугам.

Чуть погодя она подняла свои голубые глаза и печально усмехнулась.

– Последнее послабление перед карой, Филипп?

– Да, – только ответил он.

– Это случится следующей ночью, когда тьма скроет отход твоих солров и их путь?

– Да…

Мариэльд попробовала откинуться назад, но у нее не получилось. Тогда граф пододвинул ее так, как ей было удобно: он отдавал последнюю дань уважения перед тем, что произойдет дальше. Война всегда жестока, и Филипп был жесток, не давая слабины, однако он подчинялся правилам уважения врага.

– Гиффард всегда восхищался умением Тастемара идти к цели, терпя любые лишения. Однако, хорошо узнав вас, он также заметил в один из дней, когда мы гуляли вместе подле моря, что это умение вас и погубит… – заметила наконец графиня.

– А знал ли он хорошо тебя? – жестко прервал Филипп, поднимаясь с лежанки.

– Ты и тут вдруг решил обвинить меня в измене, но уже в отношении к Гиффарду? – графиня печально улыбнулась. – Но я действительно любила его! Пока мы невольно проживаем тысячи жизней в разных телах, мнемоники впитывают эту тысячу жизней через кровь. И они становятся почти равными нам если не по возможностям, так по мировоззрению. В последние годы Гиффард был слишком обременен жизнью, но передавать дар кому попало не желал. Ему хотелось, чтобы его преемник был достойным и знал о чести не понаслышке. Именно поэтому, будь у меня такой претендент, он бы без раздумий передал кровь ему. Но нет… На тот момент такого претендента не оказалось. Твой Леонард не оправдал его ожиданий… Так что деревенский мальчик, очарованный кельпи, со своим излишним благородством и чистой душой, показался ему благим знамением.