Евгения Штольц – Демонология Сангомара. Часть их боли (страница 9)

Но граф уже знавал пределы людской храбрости, а потому однажды сам зашел к шаману, который сидел над благовониями, накрыв голову шерстяным одеялом. Он вырвал его за шиворот из жаркого молитвенного забытья, затем грозно объяснил, что будет, если хотя бы один из его гвардейцев пострадает. На следующее утро исчезли цветастые пугала, умолкли бубны, еда стала нормального вкуса. И кажется, скотопасы смирились со своей скорбной долей терпеть присутствие демона – демона спокойного и уверенного, так непохожего на тех, что являлись из-за Медвежьей горы.

О чем поет горный ветер? Налетая на шатры, нещадно задувая в них, отчего влево-вправо и взад-вперед колышутся даже тяжеленные покрывала, которыми пастухи завешивают входы. Порой кажется, что он всего-навсего зло свирепствует. Буйствует. Рычит, как чудовищный невидимый зверь. Но неожиданно он опадает, утихает; голос его становится тоньше, размереннее. И вот тут ветер начинает протяжно петь: о великих горных птицах, о затаенных сокровищах и нерассказанных сказках, о странных путниках, спускающихся в пещеры с бездыханным замотанным телом. А потом вдруг, выскользнув из шатров, ветер уносится куда-то вдаль. Может, он продолжает петь уже там, сказав здесь все, что полагалось?

Сидя на шерстяной циновке, Филипп прислушивался, напряженно замерев. Он пытался понять, какую весть принес ему ветер. Прямо над открытым куполом шатра зависла бледная луна, будто любопытно заглядывая внутрь. Филипп склонил голову набок, продолжая неторопливо различать оттенки налетевшего пения. Тихое блеяние овец. Собака рычит сквозь сон, свернувшись клубком. Сова хлопает крыльями, скользя в потоках воздуха. В соседних шатрах ворочаются под одеялами пастухи. Отдаленный снежный хруст у скалы… Пятеро человек идут по еще глубокому снегу…

Караульный на краю стойбища на кого-то прикрикнул, затем голос его сделался приветливым: вернулись отправленные с Яши-Баном пятеро воинов. Филипп продолжал сидеть, поджав ноги, насколько позволяли теплые штаны. Он давно различил эти приближающиеся шаги, отделив их от безудержного пения ветра. К нему в палатку, дыша паром на морозе, вошли Утог, Даррет, Тортонс, Уильям и Братос. За два долгих месяца путешествий по крутым горам их лица стали напоминать лица местного населения: покраснели и обветрились. Завешанные мехами, отчего стали похожи на огромных медведей, они послушно застыли у стопки шерстяных одеял и тут же склонили головы.

С ними не было ни Яши-Бана, ни пленницы.

Уединенный шатер на краю поселения наполнился тишиной. Филипп глядел на прибывших. Внутри стало студено от залетевшего вместе с ними ветра, но вошедшие, наоборот, резко вспотели с непривычки к теплу. Наконец, закашлявшись, Утог сообщил:

– Мы все сделали.

– Спрятали надежно? – осторожно спросил граф.

– Надежнее некуда… Он отвел нас туда, где не ступала нога не только человека, но и демона. Там, где три горы…

– Не надо подробностей! – обрубил Филипп. – Вам что было приказано?!

– Извините…

Пятеро гвардейцев, вспоминая приказ, преданно посмотрели на своего господина. Из заплечного мешка Утог бережно достал свернутый замотанный в кожу пергамент и передал его. Пергамент приняли столь же бережно – будто величайшее сокровище.

– Всё там?

– Да, – отозвался воин. – Мы со стариком обозначили здесь путь. Без нее никак не найти! Яши-Бан клялся.

– С ним проблем не возникло?

– Нет! Я лично ему глотку перерезал.

– Местные не обнаружат?

– Вряд ли. Снег не шел. Мы оставили его труп у утеса, где свили гнездо гарпии. Когда уходили, они уже кружили над ним.

Пятеро замерли в напряжении. Все они были молодыми, сильными, рослыми и безмерно преданными. За два долгих месяца восхождения по крутым воющим горам они догадались, что имел в виду их лорд, подразумевая, что поход закончится смертью. Все они понимали, что о месте пребывания графини никто не должен знать, а единственной подсказкой, где ее искать, должна стать карта, которую граф тут же спрятал под плащ. Гвардейцы переглянулись, опустили свои укрытые капюшонами головы и вперились красными от мороза лицами в пол.

У них был выбор – и они сами его сделали.

Тортонс, самый молодой из всех, все-таки не выдержал, вспомнив свою старенькую мать, которая осталась в Брасо-Дэнто, и всхлипнул. Затем поднял голову и увидел направленный на него печальный взор Филиппа. Филипп ценил людскую преданность и за долгие годы жизни научился видеть в ней нечто более дорогое, чем все сокровища мира, вместе взятые.

– Спасибо, – вздохнул граф, не находя слов.

Утог шепнул, продолжая рассматривать свою меховую обувь:

– Если так надобно, то… – И умолк.

– Коль наша жертва даст вклад в ваше дело… это честь для нас, – закончил тихо второй. Он тоже боялся говорить громко.

– Вы нам как отец! – пылко высказался третий, Уильям.

Филиппу оставалось лишь горестно кивнуть. Гвардейцы скинули меховые шубы, затем верхние рубахи, оставшись в нижних льняных. Тортонс уж было хотел попросить передать его напутствие старенькой матушке, но запнулся, не найдя в себе сил. Наблюдая, как граф достал из кожаных ножен кинжал, он только покорно опустил голову и всхлипнул. Что его проблемы в сравнении с графскими? Филипп отечески похлопал его по плечу, затем ласково обнял, как верного товарища. Чуть погодя ветер вновь залетел внутрь шатра, и песня его была уже заунывной, тоскливой – по загубленным молодым жизням…

Поутру раздетых до рубах охладевших мертвецов вынесли наружу, чтобы погрузить на вьючных лошадей. Гвардейцы выстроились вереницей, идя рядом, склонив головы от яростного налетевшего ветра. Похоронная процессия следовала ввысь по извилистой крутой тропе, к виднеющейся из шатров высокой плоской скале, которая веками служила местом погребения. То было небесное погребение. Умерших отдавали на съедение тем, кто имел власть над небом: гарпиям, торуффам, – чтобы таким образом почтить местных богов и задобрить их. Отчасти столь странные традиции объяснялись тем, что копать могилы здесь было негде. Под ногами твердь.

Лука Мальгерб шел среди прочих, положив руку на холку кобылы, через которую перекинули тело гвардейца Тортонса. Глаза Тортонса были умиротворенно закрыты, а голова его из-за хода лошади иногда раскачивалась влево-вправо по деревянной боковине седла. Лука был хмур. Изредка он глядел вперед и вверх – туда, где в начале похоронной процессии шел граф: тощий, согбенный, обвитый плащом, который терзал каждый налетевший ледяной порыв. Седые волосы облепили его сухое лицо, сделав еще старее, острее, а ястребиный нос – длиннее.

Капитан сжал губы, задумался. Воспользовавшись тем, что его никто не видит, он неожиданно скользнул к шее Тортонса, отодвинул край рубахи. Укуса не было… Лука долго и безучастно вглядывался, пока вдруг мысленно не выругал себя, не сплюнул под ноги, устыдившись позорных мыслей. Он поправил на мертвеце рубаху.

Между тем все поднялись на скалу. Отсюда открывался вид на деревню с шерстяными шатрами, из которых шел дым, тут же уносимый в сторону ветром. Пастбища лежали далеко внизу, будто на белом блюдце посреди черной каймы гор. Отвлек Луку пронзительный то ли треск, то ли скрежет. Он поднял глаза и увидел, что на еще более возвышающейся скале, напоминающей прорывающиеся пальцы, ждет пиршества стая из двенадцати гарпий. Их тонкие хвосты хлестали по камню, по своим же лапам, пока клювы противно щелкали. Иногда одна из них подсаживалась поближе, из жадности. Тогда воздух наполнялся прерывистым кожаным хлопаньем крыльев, однако тут же все умолкало: бестия не рисковала опускаться слишком низко.

В руках у некоторых сопровождавших пастухов и воинов виднелись луки. Гарпии были неглупы… но до чего же омерзительны!

– Это им-то наших отдавать? – зло выпалил один гвардеец. – Твари прикормленные. Ждут. Ждут!

– Ишь, небесные божества… страшные, как кошмар, – поддакнул второй.

– Вот и карает эти земли Ямес за безбожие! – заметил третий.

– Делать нечего. Яму тут не выкопаешь, – грубо ответил Лука.

– Нам-то нечего, – продолжил первый. – А этим скотопасам? И потом еще эти дубоумы жалуются, что у них овец из стада таскают. Детей таскают, сжирая в своих гнездах или скармливая маленьким уродцам. Вот потому и таскают, что прикормили!

– Их проблемы, – отрезал Лука, не желая ставить под сомнение решение графа.

Выбора действительно не было. Не могли они взять с собой тела в низину, где похоронили бы по-простому, в могилах. Поэтому граф отдал приказ следовать местным обычаям, да к тому же заставил отпеть почивших, прихватив с собой шамана, будто хотел выказать последние почести, пусть и чужеземные.

Северный ветер кружил вокруг погребальной скалы, подвывал, напевал что-то свое, горестное. Пока шаман с войлочной остроконечной шапкой корчился около пятерых мертвецов, разрезая на них рубахи до живота и жарко читая молитвы, все вокруг наблюдали. Глядел на пятерых мертвецов и Филипп. Им было приказано упокоить бездыханное тело графини в самой отдаленной, самой глубокой пещере, одной из сотен тысяч. Там, где, даже очнувшись от смерти, она не сможет выбраться. Заточенная в скальной тверди, не способная дозваться ни до одной души, вселиться ни в одно тело, не способная никого подкупить, ибо камни – неподкупны. Мариэльд должна стать заложницей гор, пока он не обменяет карту ее месторасположения на Уильяма.