Евгения Сафонова – Белая королева (страница 3)

– Даже если так, призраков можно прогнать.

– От моей семьи остались только могилы, да и те лежат далеко за вересковыми холмами.

– Для меня нет большего желания, чем стать твоей новой семьёй.

– Почему? – спросил ты.

Я могла бы ответить многое.

Потому что я одна в этом огромном доме, совсем как ты.

Потому что мой брат не появился на свет, и я вижу его в тебе.

Потому что ты похож на отца, которого я так любила.

Потому что мы с тобой схожи больше, чем ты можешь представить. Ибо даже мои любимые, любящие родители обрекали меня не на ту участь, о которой я втайне мечтала.

Вместо всего этого я произнесла лишь:

– Потому что я тоже потеряла семью. И страстно желаю вновь её обрести.

Ковёр из тисовой хвои, на котором мы сидели, был усыпан красными бусинами тисовых ягод. И эти ядовитые плоды не могли отравить меня сильнее, чем твой ответ.

– По дороге сюда мне объявили, что я полюблю новый дом, ведь здесь меня будет ждать родовое гнездо, которого я достоин, и самый прекрасный розовый сад в стране. Моя мать души не чаяла в розах – должно быть, потому что росла среди них. Отец каждый день менял свежие цветы в вазе у её постели, пока она умирала. С тех пор один их запах мне ненавистен. Поэтому я ухожу сюда так часто… Здесь я его не чувствую. – Ты умолк, вынудив меня вытерпеть ещё одну нестерпимо долгую тишину, нарушаемую лишь речной колыбельной. – Я благодарен тебе за желание облегчить моё существование, графская дочь. Я постараюсь ответить тебе тем же. Я постараюсь найти здесь дом. В конечном счёте таков отныне мой долг, как неустанно напоминает наша почтенная бабка. Но прошу об одном: не вини меня, если я не смогу стать счастливым там, где мне трудно даже дышать.

Ты поднялся на ноги, прижимая к себе гитару бережно, как ребёнка, и ушёл, вновь оставив меня одну.

Я сидела под старыми тисами и смотрела на реку, представляя, как ты возвращаешься мимо сонма цветов, которые тебе ненавистны, к особняку, который тебе чужой.

Когда я пошла к дому следом за тобой, я миновала заросли тёрна на окраине сада и ступила в царство роз, гордость grand mere.

Они льнули к садовым дорожкам, обвивали плетёные арки и стены особняка. В облаках изумрудной листвы сияли звёзды соцветий – оттенков снега и крови, рассвета и заката, радости и влюблённости. Они щекотали обоняние нежной терпкой сладостью, к которой за годы я привыкла настолько, что почти перестала её замечать; эта сладость пропитала собою всё и врывалась в каждую комнату, стоило чуть приоткрыть окно.

Розы были прекрасны, и я погладила несколько цветов кончиками пальцев, прося прощения за то, что собиралась сделать.

Ночью, в самый тёмный час, я накинула плащ поверх ночной рубашки и спустилась в сад с ножницами для рукоделия с золотыми ручками в виде птичьих крыл.

Они были остры, и всё же ни одними ножницами я не смогла бы сделать то, что собиралась, будь в моём распоряжении лишь они.

Розы защищались. Когда я закончила, руки мои были исцарапаны в кровь.

И всё же то было пустяком в сравнении с тем, что после сделали с моими руками по приказу grand mere.

Наутро она увидела ковёр из цветов и бутонов, что за одну ночь осыпались с черенков на траву и дорожки, превратив райский сад в обычные зелёные заросли. Иные из кустов обратились грудой колючих ветвей.

Я не хотела вредить растениям, лишь срезать цветы. Однако я не была столь искусна, как мне того хотелось, а тобой я дорожила больше роз.

Она пришла ко мне в спальню ещё до завтрака, даже не позволив увидеть тебя, и заметила царапины на моих ладонях, и задала мне прямой вопрос. Я призналась в содеянном – не хотела, чтобы вину взвалили на кого-то из слуг.

Как бы жестоко ни наказали меня, к ним grand mere была бы во сто крат более жестока.

Мои руки секли розгами столько раз, что я сбилась со счёта. После неделю я должна была просидеть взаперти в своих покоях, почти без еды.

Ты выкрал ключ у слуг и проник ко мне на второй день.

Ты вошёл в мою спальню, когда я сидела на гранитном подоконнике у окна, глядя на деяние рук своих, и приблизился раньше, чем я успела побежать тебе навстречу. Ты взял в свои ладони мои, с которых ещё не сошли следы наказания, и, глядя на раны, произнёс:

– Тебе не стоило этого делать.

– Но тебе ведь стало легче дышать.

– Я не стою того.

– Оставь решать это мне.

Ты молчал и не поднимал взгляда, и я улыбнулась тебе в надежде, что ты уловишь эту улыбку краем глаза:

– Они заживут. Не тревожься. Моя горничная по приказу grand mere смазывает их целительной мазью. Лекарство залечивает раны достаточно медленно, чтобы я успела усвоить урок, но следов не останется. Grand mere понимает, что девушке с увечьями будет сложнее найти выгодную партию.

– Так ты волшебница?

Ты тоже знал, что подобное не сотворить ни одними ножницами.

Отняв руки, я подняла ладонь. Рукав платья скользнул вниз, обнажая кожу, на которой от запястья до локтя на мгновение полыхнуло плетение сияющих линий – точно рисунок перьев цвета серого жемчуга.

– Я родилась с магической печатью, однако мне никогда не нанимали учителей, что могли бы развить мой дар и превратить меня в волшебницу, – сказала я, когда свидетельство главного и бесполезного моего таланта вновь пропало из виду. – Подобные знания, в отличие от умения танцевать или вести домашнее хозяйство, благородной леди ни к чему.

– Если тебе не дозволено брать уроки, как ты сделала то, что сделала?

– Библиотека нашего рода полна самых разных книг. Раз мне не могут нанять учителя, я способна изучать магические искусства сама. Даже если мне пытаются это запретить.

Ты наконец поднял голову. Зеркала твоих зрачков отразили моё лицо, и я поняла: впервые ты действительно увидел меня, не просто на меня посмотрел.

– Она ценит розы больше людей. Больше собственной внучки. И требует, чтобы я подчинялся ей, – сказал ты. – Если я признаю этот дом своим, я помогу ей.

– Да. Но ты повзрослеешь. Хозяином дома, рода и всех его богатств сделаешься ты, не она. И тогда она уйдёт, потому что уже она будет подчиняться тебе. А ты останешься здесь.

Ты промолчал, но в этом молчании я прочла безмолвное согласие. И ты отвернулся, бросив на прощание:

– Я раздобуду тебе еды.

Всю неделю ты носил мне пудинги, и булочки, и холодные кусочки ростбифа, и мою любимую дикую землянику, которую рвал за пределами сада. Ты приходил вечерами, когда тебя никто не стал бы искать, и рассказывал о себе, и спрашивал, как жила я до нашей встречи.

Раны на руках затягивались, и когда в ту неделю я впервые увидела твою улыбку, то ощутила, как затягиваются и раны в душе.

Когда моё наказание завершилось и тебе уже не приходилось проскальзывать в мою комнату тайком, ты принёс гитару.

Ты спел о печальной славе мельниц, где одна сестра из ревности утопила другую, о любви рыцаря-фейри и смертной девы, чья смелость освободила его от власти Королевы фей, о безрассудстве юного барда, обменявшего один поцелуй венценосной красавицы из Дивного Народа на семь лет в её плену. И впервые я услышала, как ты поёшь не тисам на речном берегу, а мне.

Тем летом мы оставляли блюдца с молоком садовым духам, и бегали наперегонки по пустым залам, распугивая призраков двойным эхом наших шагов, и всматривались в потрескавшиеся лица наших предков в портретной галерее. Когда с приходом ночи весь мир за пределами дома тонул в море чернил, в мерцании свечей мы читали друг другу сказки – о падчерице и мачехе, не пускавшей её на бал, о красавице и чудовище, живущем в заколдованном замке, о злой королеве и принцессе, отравленной красным яблоком, о девочке в алой накидке и волке, подстерегающем её в лесу.

Сказки часто оказывались жестоки и полны кровавых уроков, но вселяли в наши души надежду. Жизни сказочных героев были непросты, а испытания, сквозь которые они проходили, страшны. И всё же за тьмой этих испытаний их ждал рассвет счастливого финала.

Можно было надеяться, что и наша собственная тьма осталась позади и отныне мы вместе идём навстречу солнцу.

Позже я поняла, что для этого и существуют сказки: учить и вселять надежду, в детей и взрослых в равной степени. Иначе любить мир, полный ловушек и труднопроходимых мрачных лесов, которыми неизбежно порастают дороги наших жизней, было бы куда сложнее.

К осени мы сделались неразлучными. Наши судьбы оказались схожи до боли: наследник, который никогда не хотел быть им, и волшебница, которой никогда не суждено ей стать. Порой мне казалось, что мы – две половинки единой души, расколовшейся до прихода в этот мир, но воссоединившейся по воле злой судьбы.

И той же осенью ты впервые встретил её.

Я просыпаюсь, когда лодка подо мной вздрагивает.

Перед сомкнутыми веками – розовая марь, фантом безмятежности. Будто я открою глаза и окажусь дома, и ты по-прежнему будешь со мной.

Лишь холод да журчание воды под моей спиной без слов твердят: случившееся не было дурным сном.

Ресницы калейдоскопом бьют лучи утреннего солнца на мерцающие блики. Когда глаза привыкают к свету, я с трудом сгибаю заледеневшие ноги и поднимаюсь на локтях.

Лодка уткнулась носом в берег, где струятся ветви ив. Серебряный шнур на шее натянут. Кристальная звезда парит в воздухе, указывая на нечто скрытое за древесными стволами.

Я встаю и иду в направлении, определённом колдовским компасом. Прежде чем ступить под ивовую сень, я на миг оборачиваюсь и вижу: лодка исчезла, будто и не было её.