Евгения Сафонова – Белая королева (страница 2)

– Я направлю тебя на верный путь. Но ты права. Кто же пускается в дальний путь без компаса?

В её голосе – ласка вьюги, баюкающей усталого путника, увещевающей прилечь на снег и уснуть.

Прозрачная рука тянется ко мне, в ней блестит шестиконечная звезда на тонком серебряном шнурке. Она кажется хрустальной, но, когда украшение опускается на подставленную ладонь, я понимаю, что это лёд.

– Надень её. Она укажет путь к тем, у кого ты найдёшь подсказки. Но с этой минуты ты не можешь говорить ни с кем, кроме тех, к кому она тебя приведёт. Так честнее?

Улыбку Белой Королевы я не вижу, но слышу, и она отступает на шаг. Мой ответ ей не требуется.

– Твой путь начинается здесь, графская дочь. Лёгкой дороги.

В следующий миг её уже нет: лишь песок стал серебряным там, где она стояла, да снежинка холодит кожу, не тая в моей руке. А на воде, уткнувшись носом в песок, колышется лодка – тоже изо льда.

Накинув шнурок на шею, сквозь осеннюю ночь я бреду к воде.

Сомнений нет. Нужды задерживаться, возвращаться, прощаться – тоже. Я знала, на что иду, и знала, что могу не вернуться. Твоё письмо, оставленное на моей постели, должно ответить на все вопросы.

Обитатели нашего дома достаточно хорошо знают нас – и поймут, что бы я сделала, обнаружив подобное.

Ледяной борт жжёт пальцы, когда я перебираюсь через него и в отсутствие сидений устраиваюсь на дне. Лодка, дрогнув, сама отчаливает от берега, устремляясь вперёд быстрее любых течений. Дно прозрачнее слёз, и кажется, что туфли мои висят над жидким мраком.

Я как могу расстилаю под собой подол плаща и откидываюсь на спину, чтобы видеть беззвёздное небо, а не тёмную воду, ждущую внизу. Но плеск, с которым вода лижет борта, не даёт забыть, что может ждать меня в любой момент.

Лодка может разрушиться прямо подо мной – я знаю это.

Вынудить меня вслепую довериться врагу, должно быть, тоже изрядное развлечение. И всё же иного выбора у меня не было. В мозаике воззрений и решений, складывавшей мой мир и меня саму, выбор «не идти за тобой» отсутствовал.

Та, кого ты звал Белой Королевой, конечно же, знала и это.

В мозаике моего мира краеугольным камнем был ты. Если я не верну тебя, он перестанет существовать.

Ты появился в нашем доме весенним днём, бесцветным и холодным.

Тебя привезла grand mere[1]; было пасмурно, но к вашему прибытию закатная патока пробилась сквозь облака. Пока ты переступал порог, она выстилала золотую дорожку под твоими ногами, обливала янтарём кудри, сияющим плащом ложилась на плечи.

Глядя на тебя, я подумала, что grand mere привезла солнце, покинувшее наш дом в день смерти отца.

Отец был таким же – веснушчатым солнцем с серыми глазами и пшеничными локонами. Даже смерть жены, пытавшейся дать жизнь моему брату, не пригасила его свет. Grand mere сказала ему взять другую супругу, едва земля сомкнулась над двумя гробами, большим и маленьким. Отец ответил, что возьмёт на траур столько времени, сколько нужно, чтобы его вторая жена явилась в этот дом новой хозяйкой, а не призраком старой.

Его трауру не суждено было кончиться.

Грянула война с иноземным императором, примерявшим на себя корону владыки мира. Отец отбыл сражаться с ним на чужую землю, в страну кастаньет и апельсиновых деревьев.

В том сражении, где он погиб, наши войска одержали победу. Меня это не утешило.

Пока не появился ты, в наш особняк среди розового сада не заглядывали ни солнце, ни радость, ни жизнь. Я за год лишилась почти всей семьи; grand mere – любимого сына, наследника, гордости рода. Она успела родить двоих детей, прежде чем лекари запретили ей делать это впредь, но второй была дочь, которая давно покинула дом. Твоей матери, моей никогда не виданной тёте, пришёлся по сердцу юный художник из бедного рода, а не блистательный жених, выбранный для неё родителями. Перед ней встал выбор: привычная жизнь – или любовь.

Она выбрала любовь.

Она сбежала в ночи, и grand mere прокляла её за это. Само имя твоей матери не звучало под нашей крышей – ни разу до дня, пока не умер мой отец. Он всё же держал связь с сестрой, и от него grand mere узнала: помимо внучки у неё есть внук.

Ко времени, когда у grand mere возникла необходимость в новом наследнике, её дочь умерла от чахотки. Отказывая себе во всём ради ребёнка, она не выдержала жизни в постоянной нужде.

Grand mere нашла твоего отца безутешным и предложила ему сделку, от которой он не смог отказаться: безбедное будущее для тебя. Жизнь, в которой ты больше не будешь нуждаться ни в чём. Жизнь, где каждый день ты будешь просыпаться с серебряной ложкой во рту – законным наследием мужчины из графского рода.

А взамен – он больше никогда не увидит сына.

Ты был тогда ребёнком, но достаточно взрослым, чтобы воспротивиться. Правды о вечной разлуке тебе, конечно, не открыли: тебе хватило и известия о том, что придётся покинуть нищий, но родной дом, отправиться на другой конец страны и жить там с едва знакомой тебе бабкой, отныне встречая отца лишь на правах редкого гостя. Однако твой родитель нашёл слова, которые смогли тебя убедить.

«Так хотела бы твоя мать», – сказал он. А ты был любящим сыном.

Он так и не успел побывать в нашем доме хотя бы раз. Горюя по жене, совсем скоро он воссоединился с ней. Тоже чахотка – так сказала нам grand mere.

С собой ты привёз матушкину гитару. Не привёз – вернул: то была одна из немногих вещей, что твоя мать взяла с собой, убегая из дома. Она научила тебя играть и петь, но едва ли она могла научить тебя играть и петь так. Grand mere обронила как-то, что её дочь была хороша во многих видах искусства, которым обучают аристократок, однако едва ли хоть в одном из них её можно было назвать мастером.

Ты пел так, что заставил бы плакать камень, будь тот способен на это.

Ты не сразу принял меня. Для тебя я была лишь девочкой из чужой семьи, куда тебя привезли силой; цветком, взращённым в ненавистном саду, где ты не торопился пускать корни. Я ластилась к тебе бездомным щенком, но ты принимал моё внимание с отстранённой холодностью, и до поры я слушала твои песни тайком.

Grand mere не одобряла твоё увлечение. Когда у тебя находилось время между уроками (у тебя было много уроков, ведь тебе предстояло усвоить всё, что необходимо знать наследнику рода), обыкновенно ты уходил петь на берег реки. Я пробиралась следом и пряталась за старыми тисами, укрывавшими меня под шатрами колючих крон и за колоннами древних стволов.

Ветер доносил до меня медные монетки аккордов, шёлковые ленты гармоний, хрустальные осколки трелей и бархатные лоскуты слов, срывавшихся с твоих губ. Я собирала эти сокровища и запирала в сердце, там же, где хранила все чувства к тебе. Где хранила желание, зародившееся во мне с того дня, как ты появился под нашей крышей.

Стать для тебя такой же важной, каким стал для меня ты.

Я крала звуки твоего голоса и обрывки твоих песен, как вор, до вечера, когда неосмотрительно не подобралась слишком близко. Ты заметил меня, и я осознала это, лишь когда ты повернул голову в мою сторону, а вместо музыки ветер донёс до меня обычную речь:

– Скажи, о чём была эта песня, графская дочь?

Тогда ты называл меня только так, и только тем я была для тебя. Дочерью того, кого тебе предстояло заменить.

Прятаться дальше было бессмысленно, и я выступила из-за дерева, подняв голову и расправив плечи. Уже не вор песен, скрывающийся в тенях, – графская дочь.

– О мечтах. О несбыточном. О потерях.

Каждый ответ я сопровождала шагом, но твоя насмешливая улыбка бросила мне под ноги битые стекляшки, сбив ритм моей поступи. Обычные мальчики, прожившие всего тринадцать осеней, не умеют улыбаться так.

Впрочем, ты не был обычным мальчиком.

– Странно, – сказал ты. – Обычно девы говорят, что это песнь о несчастной любви.

– Любовь – первопричина мечтаний, которым не суждено сбыться, и потерь, которые оплакивает герой. Но если подумать, не все ли песни в равной степени о любви или о чувствах, что рождены из неё? – Я всё ещё ступала будто по стеклу, но всё же приближалась к тебе. – Ненависть, боль и насмешка появляются там, где любовь умирает или где для неё не остаётся места. И не всё сводится к любви между мужчиной и женщиной. Дитя рода людского способно любить множество самых разных вещей. Родину. Дом. Семью. Саму жизнь, наконец.

Ты молчал, и в этом молчании я сократила расстояние между нами до вытянутой руки (если бы ты только желал мне её протянуть).

Я остановилась подле тебя, дожидаясь твоего вердикта, устремила взор на гитару в твоих пальцах: десять струн, почти круглая дека из красного дерева и ажурная золотая розетка посредине с узором-трикветром.

– Мудрая мысль. – Ответ подголоском вплёлся в гулкую песню реки, несущей серые воды мимо нас. – Прости, графская дочь. Теперь я знаю… ты слышала мою музыку, не просто слушала.

Я опустилась на ковёр палой тисовой хвои подле тебя, ощутив, что прошла негласное испытание и теперь имею на это право.

– Я знаю, что ты не считаешь этот дом своим, – заговорила я, зная: твоё испытание подарило мне право и на это, – но ты можешь сделать его таковым.

– Его огромные залы пугают меня, – молвил ты, пока серая вода струилась в твоих серых глазах.

– Перестанут, когда я покажу тебе каждый их уголок.

– Порой мне кажется, я слышу в коридорах голоса призраков.